Литвинов и в самом деле улыбался. Он удивлённо потряс головой.

– Верите ли, Наина Генриховна, я почти не боюсь. Впервые за столько лет. Но почему?

– Шок, наверное, – предположила Наина Генриховна.

– Пожалуй, – согласился Литвинов.

– Давайте присядем.

Она опустилась на пол и обхватила руками колени. Литвинов примостился рядом.

– Три часа без страха – огромное счастье, – проговорил он. – Не думаю, что меня хватит на большее, но эти три часа – мои!

Его глаза были круглыми от удивления. Наина Генриховна на него внимательно посмотрела.

– Всего лишь три часа, не теряйте голову, – буркнула она.

Литвинов поворошил туфлей валяющиеся на полу страницы.

– Почитайте что-нибудь вслух, – попросила его Наина Генриховна.

Литвинов поднял хрупкий, похожий на старое письмо, листок и прочёл:

– «Солнечная моя, волшебная Нина!»

– Нина… – задумчиво сказала Наина Генриховна. – Звучит почти как Наина…

– «Не презирайте бедного безумца», – продолжал Литвинов. – «Силы зла победили меня, и теперь…»

Он замолчал.

– Что там дальше? – спросила Наина Генриховна, устало закрывая глаза. – Что за силы зла?

Литвинов шевелил губами, разбирая торопливый почерк.

– «…И теперь я не нахожу себе места. Волнение, беспокойство – страшные вещи, а в моём нынешнем состоянии и вовсе гибельные, но боязнь самого страха ужаснее всего, что со мной до сих пор было. Я должен объяснить Вам, что не охлаждение моих чувств и не постыдное увлечение заставляют меня просить Вашего разрешения расторгнуть нашу помолвку. Я люблю вас по-прежнему! Вы для меня – сама жизнь, тепло, радость – всё, чего я теперь лишён…»

Литвинов замолчал.