Литвинов вставил рисунок в пустой оклад над полкой и отступил назад, любуясь.

– У нас теперь есть свеча! – довольно сказал он.

– Какой-то вы несерьёзный, – проворчала Наина Генриховна. – Как Иванушка из сказки. Казнят вас, казнят, а вам и горя мало…

– Так ведь три часа! – воскликнул Литвинов. – Три часа мои! Смотрите, тут даже стихи есть!

– Про любовь? – заинтересовалась Наина Генриховна.

– Нет, – запнувшись, сказал Литвинов. – Это реквием.

– Читайте.

– Ты, Господи, почитаемый в Сионе. К тебе придёт всякая плоть… Как здесь могло оказаться такое? Что значит «всякая плоть». Неужели и мы тоже? Ведь мы тоже – плоть…

– Я всегда думала, что реквием – это музыка, – удивилась Наина Генриховна.

– Реквием – это молитва, заупокойная месса, – объяснил Литвинов. – В нём есть и музыка, и слова.

– Скажите, когда здесь построили эту часовню? – спросила Наина Генриховна.

– Ещё до меня. Была мода на всё религиозное. Там, где сейчас авианосец, стояла большая церковь. Без креста, конечно, зато стены и крыша были позолоченными. После революции церковь сломали и на том же месте построили мавзолей. Потом сломали мавзолей и построили авианосец…

– Это уже при мне было, – сказала Нина Генриховна.

Они помолчали.

– Что-то мне в последние дни Демидин вспоминается… – вздохнул Литвинов. – Эх, если бы у меня было такое в груди…

– И что бы тогда было? – спросила Наина Генриховна.

– Да я ни за что не стал бы предателем! А если бы даже и попал в Ур, не сдался бы. Разве они могли бы меня согнуть?

В этот момент в дверь постучали. Литвинов вздрогнул и замолчал.

– Отворитеся, отопритеся, – писклявым голосом сказал Димитрий Димитриевич.

– Не откроем, – ответила Наина Генриховна.