– Жуть, прямо дух захватывает. Ещё что-нибудь расскажите, – попросил капитана Коньков.

– Вот ещё один случай, – охотно продолжил капитан. – Наш петропавловский, мичман один, вышел в отставку и объявил себя волхвом. Рассказывает, что была раньше в русском языке магическая буква «Хыть». Похожа на обычную «Ха», но там ставилась такая секретная точка, которая этой букве давала особую силу.

Будто бы только товарищ Сталин знал, где эту точку ставить. Он писал карандашиком на подводной лодке: «Хыть пробьёшь», и, действительно, никакая торпеда эту лодку не пробивала…

– Он у вас пьющий? Мичман этот, – поинтересовался Коньков.

– В том-то и дело, что бросил!

Дни пролетели быстро, и Коньков вновь оказался в аэропорту Петропавловска-Камчатского. Из-за плохой погоды рейс задержали, и ему предстояло маяться часов десять.

Народу в аэропорту было немного.

Он побродил по залу и зашёл в ресторанчик, где выпил две рюмки тёплой апельсиновой водки.

Несколько мужчин, по виду туристов-рыболовов, разговаривали неподалёку.

– Да знаю я этих балерин! Только замахнулся, а они уже визжат как резаные…

– Черчилль сказал…

– Моя в театре работает…

Коньков задремал, и ему приснилось собрание на работе. Генерал Лаков говорил:

– Кое-то распустил слухи о том, что у меня имеется чувство юмора.

Присутствующие начали улыбаться.

– Я говорю совершенно серьёзно! – начал сердиться Лаков.

После этого Конькову снился тёмный берег неизвестной реки, ночь, размытый дождями холм, из-под которого выкапывались наружу скелеты погибших от сибирской язвы животных. Животные мычали от голода и ели землю, которая из них вываливалась.

Потом всё разом исчезло, словно весь этот бред стёрла невидимая рука, и перед глазами Конькова оказалась очень тихая комната, в которой сидела мама отца Леонида.