Невероятным сюрпризом стали выставленные в 1993 году Люсьеном Фрейдом несколько картин с Бауэри: тело Ли напоминает на них беззащитную улитку, которую выдернули из раковины. «Фрейда иногда обвиняют в жестокости по отношению к моделям, – писал Джонатан Джонс из The Guardian. – Но Бауэри мог дать ему сдачи». Непревзойденный во всем, Ли будто намеренно преображал себя, притворялся и лицедействовал всё предыдущее десятилетие, чтобы исполнить «саморазоблачительный спектакль» и предстать на картине «Ли Бауэри (Сидящий)» (1990) куда более обнаженным, чем привычные ню.
The Guardian
30. Реинкарнации арт-попа
30. Реинкарнации арт-попа
Как это ни печально, там были одни подделки.
«Smashing отразил одну особенность музыкальной сцены девяностых, – пишет Дэвид Холли, он же блогер LONDON i. – В нем, в отличие от большинства предшествующих клубов, собирались не столько поклонники какого-то нового музыкального стиля <…> сколько любители хорошей музыки вообще». Всё дело в том, что «классной музыки, которую интересно было изучать, накопилось к девяностым огромное количество».
«Что за музыка у них звучит? – задавал себе в 1994 году риторический вопрос обозреватель The Times Аликс Шарки. – Инди-рок? Джеймс Ласт? Гранж? Сэмми Дэвис – младший? Саундтреки шестидесятых? Si, si, señor. Глэм? Панк? Нью-вейв? Диско? Песни из „Пинки и Пёрки“[27]? И это, и всё остальное, что придет на ум». В названии клуба (англ. smashing – потрясающий) можно было услышать пораженческое признание превосходства британской музыки 1960-х годов над всем, что было создано после нее, но скорее оно свидетельствовало, что поп-музыка как таковая перестала восприниматься всерьез. Это было связано с растущим осознанием того, что после десятилетий так называемого прогресса и поворотов вспять (или поворотов вспять, подаваемых как прогресс) траектория поп-музыки образовала кольцо, центром которого был, очевидно, 1966 год. Все ее бесчисленные формы, жанры и сюжеты, застряв в этой циклической истории, могли теперь в равной степени претендовать на то, чтобы считаться впечатляюще свежими или удручающе скучными. Именно ощущение нелепости всего и вся обеспечивало в эпоху пост-Spinal Tap[28] абсолютное эстетическое равенство. «Рок-н-ролл – это новая комедия» – так язвительно перефразировал известное клише Джарвис Кокер, бывший студент Колледжа Святого Мартина и в начале 1990-х завсегдатай Smashing. Отныне романтическая привязанность к поп-музыке могла основываться лишь на активном подавлении неверия в нее, и эта позиция особенно распространилась среди британских музыкантов из арт-колледжей, которым нужно было дать какой-то ответ на американские гранж и альт-рок. Они нашли вполне английское решение: призвать на помощь славный дух свингующего Лондона и тем самым уйти от жалкой патетики измельчавшей современной жизни, которая – по крайней мере, в изложении поп-музыки – представала более или менее полной чушью.