– Алло! – говорят на том конце.

Я вызываю в воображении образ Хани, представляю, как в раскаленном ящике ее кожа краснеет, язык по-собачьи вываливается изо рта, глаза закатываются так, что видны белки. Мою спину подирает мороз, оцепенение проходит, и я подношу мобильник к уху.

– Алло?

– Управление шерифа округа Лейтон, – повторяют в трубке. – Чем могу помочь, мэм?

– Не знаю… – мямлю я. Понимаю, звучит глупо, но ведь это правда. – Да… мне нужна помощь.

– Я вас поняла. – Голос принадлежит женщине, он ровный и доброжелательный, и я вдруг обнаруживаю, что пытаюсь не разреветься. – Сохраняйте спокойствие, мэм. Расскажите, что случилось.

– Я состою в Легионе Господнем, – начинаю объяснять я. Желудок стянуло узлом, губы дрожат. – Наша церковь расположена на съезде с шоссе номер сто пятьдесят восемь, недалеко от Лейфилда. Знаете, где это?

– Разумеется, – отвечает женщина, однако ее интонации изменились. Теперь она кажется раздраженной. – Легион Господень, понятно.

– Меня зовут…

Я резко умолкаю. Нельзя называть себя. Если сюда пришлют помощь и отец Джон узнает, что полиция заявилась из-за меня, он меня убьет. Реально убьет.

– Продолжайте, мэм, – подбадривает меня женщина. – Как вас зовут?

– Я не могу назвать вам свое имя. – В груди нарастает паника: я понятия не имею, как должна действовать, и, скорее всего, все делаю неправильно. – Этот номер мне дал мой друг Нейт Чилдресс. Вы с ним знакомы?

– К сожалению, я не знаю никакого Нейта Чилдресса, мэм.

– Точно? – хмурюсь я. Такого просто не может быть.

– Абсолютно, – подтверждает женщина. – Довожу до вашего сведения, что по закону штата Техас ложное сообщение в правоохранительные органы является преступлением, поэтому, если у вас нет для меня важной информации, я завершу звонок.

– Не надо, – прошу я и сама поражаюсь, с каким отчаянием это звучит. – Пожалуйста, не кладите трубку. Я не… Я не знаю, что делать дальше. Простите.

– Мэм, с вами все в порядке? – Голос на другом конце снова теплеет. – Выслать к вам наряд?

– Да, – торопливо говорю я. – Хани заперли в ящик, и на улице очень жарко, а ей всего четырнадцать, и она не сделала ничего плохого, совсем ничего… – Мой голос срывается, я начинаю плакать. Хани наказали незаслуженно, с ней обошлись несправедливо, и к дьяволу всех, кто считает иначе!

– Будьте любезны, мэм, повторите, – просит женщина. – Вы утверждаете, что кого-то заперли в ящик?

Я молча киваю, потом сознаю оплошность.