В задних рядах я вижу Хани, и грудь наполняет чувство, моментально заглушающее боль в обожженной ладони. Веки у нее опухли, она бледна, однако губы сжаты, подбородок вздернут, выражая знакомую решимость, и, по крайней мере, она жива. Я сомневалась, что увижу ее живой.
Она выводит последних напуганных, плачущих малышей на свободу и ведет их на юг, в сторону главных ворот. Федерал бежит к следующему бараку, при помощи рации вызывая подкрепление, и внутри у меня как будто что-то лопается – облегчение до того велико, что ощущается почти физически. Оно вдыхает новую жизнь в мои измученные мышцы, и я кое-как принимаю сидячее положение.
Дети пробираются по двору, послушно вскинув вверх ладошки. Внезапно вокруг них возникает суматоха: федералы выскакивают из-за пелены дыма, подхватывают моих Братьев и Сестер на руки и выносят через широкие бреши в сетчатом заборе. Малыши хнычут и зовут родителей, и мое сердце разрывается от жалости, однако они живы, живы, и важнее этого нет ничего. Это единственное, что имеет значение сейчас, когда мир объят огнем.
Я слышу вопль – такой громкий и пронзительный, что прорывается сквозь гром стрельбы и рев адского пламени, – и невольно поворачиваю голову. Неподалеку от полыхающих руин часовни двое федералов схватили Люка, его держат сразу и за руки, и за ноги. Он бешено отбивается, рычит и требует поставить его на землю, отпустить к остальным, дать Вознестись.
Его голос, полный ярости, религиозного пыла и неистовой, отчаянной паники, – последнее, что я слышу перед тем, как меня накрывает темнота.
После
После
Я умолкаю, и в кабинете еще долго висит тишина. Я чувствую себя опустошенной, как будто использовала всю энергию до последней частички, однако это не плохо, просто странно. Я не знаю, что делать дальше, но, наверное, именно так ощущается свобода.
– Не представляю, как ты смогла пройти через все это, – тихо произносит доктор Эрнандес. Он смотрит на меня так пристально, что мне делается слегка не по себе. – Я считаю, ты потрясающая девушка, Мунбим. То, что ты только что совершила, твой откровенный рассказ – это просто невероятная смелость, от которой у меня захватывает дух.
– И только-то? – Убогая шутка, но психиатр улыбается.
Агент Карлайл, напротив, совершенно серьезен.
– Твое мужество не подлежит сомнению, – говорит он. – Тем не менее, как бы неприятно мне ни было, боюсь, я обязан вернуться к давнему вопросу. Тогда я не стал давить, но сейчас мне нужен ответ. Ты по-прежнему придерживаешься версии, что не заходила в Большой дом во время пожара?