– Ты прекрасно долетишь, – улыбаюсь я.

Хани кивает.

– Он сказал мне по телефону, что будет сидеть рядом со мной и всю дорогу держать за ручку. Я спросила, знает ли он, сколько мне лет, и он ужасно смутился. Думаю, мы с ним поладим.

– Это брат твоей мамы?

Она снова кивает.

– Мы вроде как уже встречались. Он сказал, что, когда я родилась, он приезжал в больницу посмотреть на меня. А мама никогда о нем не упоминала.

– Оно и понятно, – вздыхаю я. Мы сидим в кабинете групповой терапии, и я стараюсь улыбаться как можно убедительней, ведь я рада за Хани, счастлива, что она уезжает, – кажется, я сейчас лопну от счастья, но ведь мне так сильно будет ее не хватать.

– Я напишу тебе, – обещает она. – Хочу еще кое о чем спросить, только без чужих ушей и глаз.

Я вспоминаю, что шепнула ей на ухо на первом сеансе КСВ, в котором участвовала, и улыбаюсь. Лицо Хани тут же озаряется ответной улыбкой.

– А ты можешь приехать ко мне в гости, – продолжает она. – Когда тебя выпустят.

– С удовольствием, – отвечаю я. – Но сначала спроси разрешения у дяди.

– Он разрешит, – сияя, говорит она. – Разрешит, я знаю. Он прислал мне фотографию своего дома. Там целый домище.

– Кажется, у него неплохо идут дела.

– Он настоящий богач, – уверяет Хани. – Я не очень поняла, кем он работает, кажется, управляет какими-то фонами, и это, видимо, приносит ему кучу денег.

– Здорово, – говорю я. – У тебя все будет замечательно.

Хани кивает, потом ее улыбка гаснет.

– И у тебя тоже, слышишь? – говорит она. – Когда ты выйдешь отсюда, то можешь отправиться куда угодно. И делать что хочешь.

Я киваю.

– Мы выжили, Мунбим. Не забывай радоваться этому.

– Как мудро, – смеюсь я.