Если нам неизвестны чувства египетских скульпторов эпохи Древнего царства, то мы подозреваем, что они отличались от тех чувств, которые владели Грёзом. При первых признаках появления искусства для удовольствия мы чувствуем отвращение. Отсюда наше восхищение великим созидательным барокко от Микеланджело до Эль Греко и наше презрение к официальному барокко, наше восхищение некоторыми полотнами Рубенса и раздражение при виде других. Отсюда наше неоднозначное отношение к Рафаэлю и равнодушие к работам его учеников. Стендаль восхищался Леонардо как главой ломбардской школы живописи, но мы любим его за интеллект живописца, отличающий «Джоконду» от множества «Иродиад» кисти малых ломбардцев. Болонская школа прекратила существование. Озабоченность великих английских портретистов социальным престижем заставляет нас ценить их портреты меньше, чем их пейзажи… Мы терпимо относимся к второстепенным примитивистам, чего нельзя сказать о посредственной живописи XVIII века. Дело не только в том, что художники писали картины на заказ ради денег – дело в том, что они подлаживались под сентиментализм или распутство заказчика. И не видели для себя других ориентиров. В сладострастии Буше нет ничего ни от Тициана, ни от Рубенса; Грёз настолько хорошо понимал, что делает, что некоторые из его эскизов напоминают не его картины, а картины Фрагонара. В «Счастливых влюбленных» Фрагонар – брат Рубенсу, а не Буше. Благодаря ему и благодаря Шардену искусство переходит на службу самой живописи, и все меняется. Но в еще большей степени художники находились под давлением Церкви. Мы признаем только тех из них, кто искренне верил, что Церковь приближает их к Богу, – то есть готических, а не иезуитских художников. Сугерий выбирал, каких именно персонажей следует изваять для монастыря Сен-Дени; скульпторы одобряли его выбор и были в этом совершенно правы. Совместная молитва нужна не потому, что нам приятно компанией пойти к воскресной мессе; искусство Буше и его учеников, как любое искусство, призванное угодить зрителю и удовлетворить амбиции художника, живо не единством, а сообщничеством.

Несмотря на наше желание принять все, тот мир, в котором Христос представал совершенным человеком, мир Николая Кузанского и Рафаэля становится нам все более чужим. Однако его искусство было высоким достижением – последним высоким достижением христианской эпохи и первым – нашей. Начиная с XVII века повсюду, откуда будет выветриваться дух христианства, проникнет искусство для удовольствия, триумфом которого станет игривая гравюра, сентиментальная декламация и благочестивая живопись. Подобные удовольствия имеют мало общего с чувствами, основываясь на которых разные цивилизации строили свои отношения с космосом и смертью: люди, стремясь к утолению своей жажды прекрасного, становятся заложниками своих ценностей… Истинные ценности – это те, ради которых они готовы терпеть нищету и насмешки, а иногда и гибнуть. Вот почему в XVIII веке справедливость и разум входят в их число, а сентиментальность и разврат – точно нет. Вот почему живопись, как ее понимают художники Нового времени, входит в число этих ценностей. Все, что рождается из желания получить удовольствие, – сентиментализм, чувственность Александрии – все, что отвергает и наше искусство, и нашу живую культуру, рождается лишь там, где умирают ценности и ничто не приходит им на смену.