Но Саша вежливо взял кусочек хлеба, украшенный овощами.

– Для разгона нормально, – улыбнулся он и, жуя, стал рассказывать ей о квартирах, которые недавно смотрел, а она советовала ему какие-то сайты, и вообще у ее друзей, кажется, освобождается комната, неподалеку отсюда. Исподволь наблюдая за ними, Ирис видела, что они излучают свет юности, зари жизни, свет, способный, несмотря ни на что, прогнать беду или, по крайней мере, скрыть ее. У них гладкая кожа, а под ней такая юная плоть, их косточки быстро срастутся после любых переломов, и Альма, несмотря ни на что, все еще простодушна, все еще верит в любовь. Ирис не вслушивалась в их разговоры, просто следила за игрой света на их коже, на обнаженных руках, за солнечными бликами на лбу, за похожими на нимбы золотыми всполохами над их головами.

Вернулась бы она туда, если бы время обращалось вспять, как во сне? Вернулась бы к тому дню, лучшему дню ее жизни, когда было не слишком жарко, но и не слишком холодно? Их цветущая долина уже стала жилым районом, там живут сотни людей, любят, страдают, рожают детей и умирают. Только в ее памяти там снова и снова расцветают полевые цветы, но если в ее жизни когда-то было такое счастье, то оно может однажды вернуться к ней, и прямо сегодня. Ирис качала головой: она так привыкла, что протянутая рука прикасается к пустоте, ее пальцы заблудились в пустом кармане собственной жизни, но сейчас она опустила руку в другой карман – и он полон до краев. Солнце било в глаза, Ирис ничего не видела, даже прикрыв веки, свет проникал сквозь ресницы, над нею распростерлось золотое покрывало, переплетенные крест-накрест золотые нити утишали боль. Она слышала шаги в комнате, слышала, как на кухне включили воду, как моют посуду, слышала шепот и звук открывающихся и закрывающихся дверей, автомобильные гудки, бурные споры, звуки улицы, смешанные со звуками дома.

Это звонит ее телефон? Может быть, там, за окном, на тротуаре, другая женщина ответит вместо нее? Она протянула длинную руку из сумерек собственного сна и, словно слепая, ощупала гладкую трубку. Оказывается, на звонок уже ответили, потому что в ее ушах раздавался плач. Кто это плачет? Ее дочь?

– Вернись ко мне, вернись ко мне! – умолял он, и Ирис удивленно качала головой: о чем это он? с кем он разговаривает?

Она умерла почти тридцать лет назад, на твоих глазах, она умирала медленно, дав тебе время проститься.

– Рис, вернись ко мне! – продолжал он, и она открыла глаза навстречу последним солнечным лучам. – Я знаю, ты не переставала меня любить. – Его голос крепнет.