– Как ты меня назвал? – переспросила она.

Ирис никогда не позволяла Микки так ее называть, но сейчас это почему-то не раздражало. Прошлое вдруг распахнулось. Может, это и есть тот самый шанс? Шанс вскрыть сладкую, душную, запечатанную проклятьем пещеру прошлого, чтобы ее содержимое смешалось с солнцем, ветром и звуками настоящего?

– Что это, родительский день? – раздался вдруг голос Альмы.

Как можно было не заметить ее прихода, в этом платье, желтом, словно солнечный луч? Ирис осторожно позвала ее, опасаясь, что присутствие отца и брата может отпугнуть ее, и она снова исчезнет:

– Альма, ты здесь? Когда ты пришла?

Дочь подошла поближе:

– Я заскочила на минутку приготовить тебе ужин.

– Смотри! – Ирис протянула ей скомканную бумагу.

– Что это? – подозрительно спросила Альма, но тут же догадалась. – Господи, повестка! Какое счастье, что у меня это уже позади. Ничего страшного, братик, поверь мне, что если я справилась, то и ты справишься.

С этими словами она бросила в него зловещим бумажным шариком.

– Как ты вообще можешь сравнивать! – огрызнулся Омер, проворно поймав шарик и бросив обратно в сестру.

– Самое то для избалованных мальчиков, – подколола Альма. – Как раз вовремя!

Отскочивший шарик укатился под кровать, к паучьему трупику. – Пора уже, самое время!

– Я избалованный? – возмутился Омер. – Чья бы корова мычала! Это ты избалованная! Мама, сделай мне мальвинку! – передразнил он. – Я не выйду из дома без мальвинки!

– Не надо об этом! – Альма помрачнела. – Я много лет думала, что маму ранили, потому что мне захотелось мальвинку!

– Да ладно тебе, я был уверен, что это потому, что я спрятался в туалете. Когда это было, мамуль? Десять лет назад?

– Десять лет и семь недель, – ответила Ирис, глядя на них с изумлением.

У них тоже открываются пещеры прошлого, и оно вплетается в единую ткань их жизни. Почему мы никогда не говорили об этом, думала Ирис, чем мы, собственно, до сих пор занимались?

– Вы тут ни при чем, – вздохнул Микки. – Это я виноват, потому что ушел раньше обычного.

Тут Альма спросила: