– Не знаю… – мотала я головой. – Чего вы спрашиваете, там же камера висит!

– Завесили камеру… – вздыхал главврач. – Вроде больные, а когда надо – голова работает!

У кого как: моя голова, например, работает со скрипом, привыкая к новой химии (прежняя оказалась не ах). Типа вытачивали под меня костыли, вытачивали – да не выточили; теперь вот соорудили новые. Как, подходят? Да вроде ковыляю помаленьку, спасибо! А как ощущения? Ой, все по-другому! Раньше был ледяной кокон, белая стерильность, теперь же меня будто в бетон закатали, как показывали в каком-то бандитском кино. В моем случае, правда, в бетон закатали не тело, а душу, и моя задача – научиться жить внутри бетонного саркофага: мыслить, рассуждать, принимать решения.

И у меня, скажу с гордостью, начинает получаться. Мой Капитан окончательно похоронен, его зашили в холщовый мешок, привязали к ногам колосник и скинули в океан. Не помню точных слов песни, что звучала за семейным столом в какой-то другой жизни, но картинка нравится: мешок плюхается в воду и – камнем на дно. Прощай, дружище, ты скрашивал мои невеселые дни, хотя и гадостей наделал немало. Теперь я сама по себе, мои X и Y вроде ладят и уже договорились не совершать прежних ошибок. Если меня, допустим, поведут на прогулку, я не буду опускаться на четвереньки и лаять. Ну, дура была! Настоящая собака, когда хочет разорвать кого-то, – вцепляется зубами, а не сотрясает воздух бесполезным лаем. Вот и я не буду сотрясать, а просто выберу момент и… Эй, Эхнатон, берегись! Я помню про склянку с ядом!

Все эти измышления, понятно, не выходят за пределы моей черепушки, на беседах с лечащим главврачом я на удивление спокойна и бесстрастна.

– Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– А конкретнее?

– Чувствую покой.

– Это хорошо… А то мы уже думали ЭСТ использовать, ну, если твоя мать согласится.

– Что использовать?

– Электросудорожную терапию. К ней относятся предвзято – и зря! Новые установки появились, во время сеанса практически ничего не чувствуешь. Но сейчас вижу – особой нужды нет…

Насупив брови, со стены взирает Бехтерев: мол, точно нет нужды? Или все-таки влепить ей парочку процедур судорожной терапии? Вскоре его лицо разглаживается, мол, иди с миром, дочь моя! А Эдуард Борисович задумчиво стучит карандашом по столу.

– А ведь мы нашли виновника! – вдруг произносит. – Попугая задушил Гриша! Надо же: аутист, сама кротость, а такое сотворил! Ох, какие вы у меня непредсказуемые…

Выхожу из кабинета, а в голове пульсирует: «Ты даже не догадываешься, доктор Кар-рлов, насколько непредсказуемые!». Приближаюсь к кулеру, и вдруг возникает желание опрокинуть его вместе с пластиковой бочкой. И кресла в коридоре хочу перевернуть, вообще хочется разнести все к чертовой матери! Однако я сдерживаюсь, за что себя хвалю. Непредсказуемость должна проявляться в нужный момент, сейчас – не время…