— И ты её испугалась, — догадался Вольский.

— Нет. Но Гаев, то есть Борщевиков, изловчился и просто раздавил её ботинком. И у меня случилась истерика. Я так кричала, так плакала. Я кинулась на Борщевикова и стала его бить. Меня с трудом увели.

— А потом выгнали?

— Нет. Наш худрук меня простил. Но я больше не могла выйти на сцену. А Борщевиков распускал про меня грязные сплетни. Будто я его домогалась, а он мне отказал. Никто меня не защитил.

— Эх! — сказал Вольский. — Ладно. Поговорили. Неси зефир.

Катя принесла на белом блюдце три пышных зефира.

— Но знаете, справедливость восторжествовала.

— А?

— Борщевиков играл Медведенко в «Чайке». Точнее, репетировал. А на премьере он не смог выговорить слово «индифферентизм». Его будто заклинило. Он восемь раз пытался. В зале уже смеялись. И тут свалился прожектор, и его голова лопнула. Просто лопнула. Весь первый ряд забрызгало кровью, мозгами и что там ещё в голове…

— Прекрасная история, — сказал Вольский и засунул в рот зефир.

Катя тихонько застонала и заворожённо уставилась на его жующий рот.

— Как жадно вы кушаете, — сказала она тихо.

Вольский оскалился; жёваный зефир полез сквозь зубы. Он взял ещё один, лизнул и немножко откусил.

— Вкусно? — спросила Катя.

— У меня давно такого не было. То есть никогда не было.

Не торопясь он сожрал всё, что она принесла, отдышался и достал сигареты. Катя сидела, отвернув раскрасневшееся лицо. Кажется, она слегка дрожала. Вольский погладил её по спине.

— Ну, ну. Что ты?

— Не знаю, — пискнула она. — Ой, не курите тут, пожалуйста. Или идите на лоджию.

— Принеси шоколадный.

— Ненасытный какой. Может, два обычных?