Таким образом, работа Хукера подняла много вопросов. Он признал, что правители и магистраты – «лейтенанты Бога» и поэтому правят по «божественному праву», но только потому, что ограничены законом. «Аксиомы нашего королевского правления таковы: “Lex facit regem” – “Закон делает короля”!»[922] Однако когда Хукер обратил Брэктона против «наместника Бога», то представил не доказательство, а точку зрения. К тому же стремление подвести под англиканскую церковь как можно более серьезный фундамент привело его к отрицанию кальвинистской доктрины церкви, определяемой группой «избранных» верующих, в пользу церкви, чьи члены равны гражданам светского государства, включая (по-видимому) и папистов. Его акцент на церковных таинствах как истинном источнике милости Господней вместо предопределения и проповедей был особенно спорным.

Попытка Хукера узаконить с точки зрения религии англиканскую церковь, бывшую политическим наследием Генриха VIII и Елизаветы, открыла новый цикл дискуссий, которые достигли кульминации, когда Карл I возродил кесаропапистскую интерпретацию королевской супрематии Генриха VIII. Несмотря на то что его отец отвергал позицию арминианцев, Карл поддержал «арминианских» епископов, которые придавали особое значение богослужению и таинствам, отрицали предопределение и определяли протестантскую церковь с точки зрения ее католического прошлого. Он даже пытался навязать свой взгляд на церковь при помощи прокламации. В глазах кальвинистов это было идолопоклонством: прокламация безосновательно приписала короне и духовенству право диктовать условия и скорость проведения реформ внутри церкви[923]. Министры Карла соединили эту политику с собственным убеждением, что акт исполнительной власти и в гражданском, и в церковном управлении определяет суверенитет. В Звездной палате Лод цитировал Священное Писание в поддержку суждения, что он «сделает прокламацию такой же доступной, как акт парламента». Затем Страффорд объявил ирландцам, что «мизинец короля будет тяжелее рядов законов» и что они «должны ждать законов как от завоевателя, и государственный акт будет таким же обязательным, как акт парламента». Другими словами, королевская прерогатива основывалась на «общем благе» и «государственных соображениях»: как определила корона, так и должно быть[924].

То была «имперская» королевская власть в полном смысле слова. Мало места оставалось для суверенности короля-в-парламенте и для теории «смешанной» монархии Фортескью, Сен-Жермена и юристов общего права. Карл I бросил вызов установившемуся консенсусу по вопросу политического подчинения тогда, когда значительная часть аристократии и джентри отправляла своих сыновей учиться в судебные инны. Отсюда возникает вопрос: было ли простой случайностью, что большинство и юристов общего права, и юридически образованных джентри, а также «пуритан» встали на сторону парламента во время гражданской войны?