– Я много места не занимаю. И мои отпечатки пальцев все равно повсюду.

– Жоэль, давай выйдем на террасу.

Я поднимаю ее чемодан. Она встает и берет пепельницу. Но полицейский вынимает ее из руки Жоэль.

– Спасибо, синьора.

* * *

Стоя снаружи, мы наблюдаем, как суетятся фигуры в белом. Обыскивают письменный стол, фотографируют, опрыскивают пол. Кошка испуганно сжалась под столом на террасе.

– Они нашли фотографии? – тихо спрашиваю я.

С хитрой улыбкой Жоэль кивает на свой чемодан, стоящий рядом со столом.

– Они велели мне идти наверх и собрать свои вещи. Я так и сделала. – Она расстегивает молнию, чтобы я могла заглянуть внутрь; чемодан набит старыми фотографиями. – А если они залезут в его старый чемодан, то найдут мое нижнее белье.

– Почему ты это…

– Потому что они мои.

Она закрывает чемодан и спрашивает, что мне наговорил Элиас.

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно.

– Он рассказал о своей матери.

– Что именно?

– Поговори с ним сама. Я устала быть ретранслятором.

* * *

Иду за пиццей. В баре думаю, что Элиас мог бы сказать Жоэль. Меня сбивает с толку не то, что у них разные версии одной истории. Но что они настаивают на существовании двух разных историй, причем в каждой зияет пустота там, где начинается история другого. Если даже брат и сестра, оказавшиеся в чужой стране, не готовы выслушать друг друга, как могут два народа, называющие один и тот же клочок земли родиной, объединить свой опыт в общую историю? Каждая точка зрения в какой-то момент сталкивается со сложной реальностью, которая непременно включает точку зрения другого. Момент столкновения двух повествований должен был произойти, когда отец Жоэль встретил мать Элиаса. Неизвестно, что тогда случилось, но именно там возникло то переплетение, в котором мы сейчас запутались. Мы не можем уехать, не развязав узел. И я нашла свою роль – вернее, роль нашла меня. В каждой семье есть табу и есть тот, кто его нарушает.

– Послушай, Жоэль. Элиас показал мне фотографию.