В голосе Жоэль сплелись нежность и горечь, словно она говорит об исчезнувшей цивилизации. Однако это было не так давно и всего в двух шагах отсюда.

– Знаешь, в Йом ха-Шоа в Израиле воют сирены. Вся страна затаив дыхание слышит этот единственный звук, который прямо врезается в тебя. Мы, дети, стояли неподвижно на школьном дворе, каждый сам по себе, глаза закрыты. Все вспоминают про шесть миллионов. Представь себе. Мы не думали о таком большом числе. Мы думали о наших родителях, бабушках и дедушках. И тут в твою маленькую головку закрадывается мысль, которую нельзя никому рассказать: твои родители живы. И тебе стыдно за это. Ты не принесла никакой жертвы. Ты все-таки другая и не принадлежишь к ним.

Я пристально смотрю на девушку на фотографии. Сколько от нее осталось в сегодняшней Жоэль? И сколько сегодняшней Жоэль было в ней уже тогда?

C’est moi. Это я.

Глава 29

Глава

29

История – это не прошлое. Это настоящее.

Мы несем нашу историю с собой.

Мы – это наша история.

Хайфа

Весной 1956 года, точнее, в Шавуот [55], когда окна были украшены разноцветными лентами и флагами, а девочки бегали по улице Яффо в белых платьях, с венками в волосах и веточками в руках, детство Жоэль закончилось. Если бы Морис не стоял на обочине с фотоаппаратом, когда мимо проходила Жоэль, которой уже исполнилось двенадцать лет, то она бы не раскинула руки и не стала бы радостно кружиться, не потеряла бы равновесие и не упала на мостовую. Платье, которое ей подарили на бат-мицву, не испачкалось бы, и Морис не отправил бы ее домой отстирывать пятно. Она не услышала бы голос Фрэнка Синатры на лестничной клетке, а войдя в квартиру, не увидела бы свою мать через полуоткрытую дверь кухни – как та лежит на клеенчатой скатерти с желтыми цветами, задрав юбку и обхватив ногами бедра мужчины, который зарылся руками в ее волосы.

Но она это видела. И с тех пор ничто не было прежним.