Я убираю коробки с пиццей со стола на террасе и достаю фотографию из сумочки. Единственная фотография, на которой сам Мориц. Фотография из Яффы.

– Mon dieu, – восклицает Жоэль. – C’est moi! [54] И папá! Таким я его и запомнила.

Ее морщинистое лицо словно молодеет, когда она смотрит на фото. В ее глазах нет обиды, только любовь.

– Где он это нашел?

– Сказал, что Мориц прятал снимок.

Жоэль вздрагивает. Нас с ней посещает одна и та же мысль.

– Представь себе, – говорит она, – что твоя мать – палестинка. А твой отец скрывал, что у него есть израильская семья. И вдруг ты узнаешь его секрет. И ты взбешен.

Это возможно, да. Но стрелять в отца из-за этого? И почему Мориц изменил завещание?

– Чтобы ненавидеть кого-то настолько сильно, чтобы убить, надо иметь более вескую причину.

– Ты вообще читала криминальную хронику хоть раз за последние семьдесят лет?

Я неотрывно смотрю на фотографию. Жоэль берет снимок и встает:

– Мы покажем это комиссару.

– Нет! Мы выясним все сами!

У меня, очевидно, такой решительный тон, что Жоэль опять садится. Возможно, она понимает, что ее отец не хотел, чтобы его историю трепали направо и налево.

– Как в лучших семьях, да? – поддразнивает она меня.

– Обещаешь?

– Да, шеф.