– Он хотел защитить тебя.

– Я уже давно выросла.

* * *

Какого черта она не рассказала об этом Элиасу? Чем ближе я подхожу к ним обоим, тем более проницаемыми кажутся границы их идентичности. Но дело не в них, а в моем представлении о них. Стричь под одну гребенку такую неоднородную группу, как евреи или израильтяне, так же неразумно, как пытаться поймать снежинки сачком для бабочек. Каждый человек – это космос, и столь же неразумно сужать его до коллективной идентичности: арабы, христиане или мусульмане. Проблема в глазах смотрящего.

– Я хочу есть, – говорит Жоэль, и мы спускаемся на кухню.

Тишина в гостиной. С каждым днем Мориц все больше исчезает. Мы выходим из дома через заднюю дверь и садовые ворота, мимо запертого гаража. Как воры, разве что мы ничего не уносим. Я радуюсь людям на площади, их разговорам и объятиям, успокаивающей банальности повседневной жизни. Мы покупаем аранчини [70] и едим их, сидя в старой гавани. Бирюзовая вода блестит, покачивая рыбацкие лодки. Туристы сидят перед тратторией. Мориц жил внутри открытки. Я представляю, как он сидел на скамейке на набережной, наблюдая за молодой парой на «веспе», за ребенком с рожком мороженого в руке, за разноцветными педальными лодками в бухте Монделло. Представляю, как мир разворачивался перед его глазами, не заставляя его сердце биться чаще.

– Он что, не оставил тебе свой адрес? – спрашиваю я.

– Оставил, конечно. В Западном Берлине. Без имени, просто абонентский ящик. Но я потеряла листок.

– Потеряла?

– Милая, я была молода. Я же не знала, что это последняя встреча. И вообще я потеряла голову, не понимала, что мне делать. Бросила учебу и поехала в Индию.

– Почему в Индию?

– Все тогда ехали в Индию. Даже «Битлз»! Я хотела поселиться в ашраме, забыть о войне, найти себя. В итоге несколько дней просидела под кайфом в туалете. Но мне было хорошо. Я встретила людей, которые были совершенно иными. Мы были заперты в маленьком Израиле, не могли посетить соседнюю страну. Индия очистила мою голову. Раньше я была на сто процентов израильтянкой, нет, на двести процентов! Потому что моя семья была таким непонятным перемешанным салатом. За границей я поняла, что весь мир – это салат. И я влюбилась. Жан-Люк, музыкант. Мы поехали в Париж. Это самое глупое, что ты можешь сделать, – молодой курицей поехать в Париж с парижанином. Шестьдесят восьмой. Конечно, у нас ничего не вышло. Но я затусовалась с его приятелями, заработала немного денег, мы пели на Монмартре, а потом мне просто повезло. Меня приняли в музыкальную академию.