Завтра утром мы захватим Каир.

А чем займемся после обеда?

Мы так шутили. Я была потрясена, насколько это просто. Как быстро превращаешься в животное. Теряешь сострадание, человечность, в тебе остается лишь инстинкт. Либо ты убьешь, либо тебя убьют. Как в дурмане. И после быстрой победы вся страна впала в такой транс. Конечно, я радовалась нашей победе. Но я запуталась. Мне стало страшно. Я испугалась себя самой. Прости, что я здесь курю.

Она встает и открывает балконную дверь. Снаружи поют птицы, из соседских садов несутся детские голоса.

– Я сказала: папá, я просто хотела, чтобы мои друзья вернулись домой невредимыми. Я отдала бы каждый сантиметр земли ради того, чтобы вернуть мертвых к жизни. А что он? Принялся объяснять, что Виктор умер не напрасно. Не пойми меня неверно, то, что он говорил, было правдой, однако из его уст это звучало так безжизненно, так шаблонно. Я больше не чувствовала его. Я хотела, чтобы кто-то понял мои сомнения. Правильно ли я поступила. И папá… оправдал меня. Я сказала ему: я села в этот танк, чтобы защищать свой народ, но не для того, чтобы угнетать другой народ. Сейчас мы контролируем всю землю до Иордана, но что будет с людьми, которые там живут? Миллион арабов! А он сказал: «Тише, не так громко; следи за тем, что говоришь».

– А когда у тебя появились сомнения? – спрашиваю я.

Она тихо закрывает балконную дверь. Как будто кто-то может подслушивать.

– На обратном пути из Синая мы остановились в Газе. Был комендантский час. И вдруг мимо нас прошла маленькая девочка. Вот так просто, мимо вооруженных солдат, перед танками. Не обращая на нас внимания, словно нас здесь вовсе нет. Я окликнула ее, и она обернулась. Маленькое нахальное создание с черными волосами, почти как у меня. Я помахала ей. Улыбнулась. Надеясь, что она улыбнется в ответ. Но она не оказала мне такой любезности. Она словно видела меня насквозь. Потом из одного из домов вышла женщина и быстро увела ее. Она боялась нас. Но в дверях девочка обернулась. И я до сих пор помню, как она смотрела на меня. В ее глазах не было ненависти. Но уязвленное достоинство. И упрямая гордость. Ее глаза как будто говорили: ты меня не сломаешь! Это поразило меня в самое сердце. Я не знала, через что ей пришлось пройти. Я знала только, что все, что с ней произошло, было сделано от нашего имени. Но я росла с совсем другим представлением о том, кто мы такие. И что же папá, кто меня этому учил? Он просто молчал. Как ты относишься к нашей оккупации? – спросила я. Он сказал лишь: Я на вашей стороне.