* * *
Я смотрела на мозаику, где была изображена Мариам с маленьким Иссой. Он лежал в ее руках, как в колыбели. Смогу ли я дать своим детям такую любовь? Я бы все отдала за возможность спросить сейчас у мамы, каково ей было, когда на свет появился ее первенец. Чувствовала она радость или страх.
Я не услышала ответа.
Ничего, кроме тишины.
* * *
Я спустилась в грот Рождества Христова. Там было еще прохладнее. Еще темнее. Еще молчаливей. Я опустилась на колени перед серебряной звездой на мраморном полу. Если существует пуп мира, то это он. Почему я этого не чувствую? Я попыталась представить себе этот грот две тысячи лет назад, до того, как над ним построили церковь. Что чувствовали Мариам и Юсеф ночью в холоде со своим новорожденным? Если забыть о звезде и ангелах. Забыть о трех царях с их золотом, ладаном и миррой. Мариам и Юсеф, вероятно, не имели ни малейшего представления о том, что станет с их маленьким Иссой. Переживет ли он зиму. Они думали о том, где им взять кусок хлеба на следующее утро.
* * *
Эта проклятая тишина.
Вдруг я почувствовала, что молчит не мама, а мое собственное сердце. И дело было не в Сами. Я поняла, почему для папы решение Джибриля показалось предательством.
* * *
Дело было, как всегда, в Башаре. В той пустоте, которую мы пытались заполнить, словно наливали воду в разбитый таз, из которого она все время вытекала. Если Джибриль не займет место первенца, он предаст наследие Башара. Смерть первого сына в рядах Сопротивления станет бессмысленной, если оставшийся будет всего-навсего продавать пахлаву. Так и я, уехав в Иорданию, чтобы стать матерью, тоже предам Башара. Значит, все в нашей семье бросили свою страну. Ради скромного личного счастья. Хотя прямо сейчас под ударом само наше существование. У нас не было права так поступать. Страна – наша мать. Она кормила нас на протяжении веков. Ты не можешь бросить мать в беде.
* * *
Что мне теперь делать, мама?