Еженедельно Мориц отправлял отчет Ронни. Зашифровывал, фотографировал и отдавал пленку стюардессе «Эйр Франс», которая передавала ее своему знакомому в Париже. Только заручившись доверием Амаль, Мориц сможет выйти на главные цели. Все, кто входил в «Черный сентябрь», были в расстрельном списке.

* * *

Мориц размышлял, как бы ему устроить вторую «случайную» встречу, когда в его комнате зазвонил телефон.

– Месье Райнке? Пришла дама, которая хочет с вами поговорить.

– Как ее зовут?

– Просто дама.

– Скажите ей, что она может подняться.

– Нет, сэр. Она хочет встретиться с вами в баре.

Амаль в неброском летнем платье сидела на одном из диванов, а рядом с ней – Элиас.

– Скажи «бонжур» месье Морицу.

– Бонжур, месье.

Мальчик встал и открыто посмотрел на него, уверенно, но не без напряжения, словно мать подготовила его к встрече, смысл которой он не понимал. На мальчике были вельветовые брюки, рубашка и полуботинки, он казался хорошо воспитанным, лишь иногда на лице проскальзывало озорство. Когда Мориц опустился в кресло рядом с диваном, Амаль пересадила сына между ними. Словно желая показать Морицу, что встреча ради ребенка, а не для нее.

Официант принес воду. Бар отеля «Мажестик» был одним из немногих мест, где в Рамадан еду подавали в течение дня. Ни слова о Мюнхене, ни слова о Халиле. Мориц спросил мальчика о школе, а затем перевел разговор на Амаль. Она работает секретаршей в ООП. Она этого не скрывала, наоборот, гордилась. В Бейруте она пыталась возобновить учебу в медицинском институте. Но государственный университет не принимал палестинцев, поскольку в Ливане им запрещено работать по таким престижным профессиям, как врач, юрист или инженер. Поэтому она работала секретаршей в разных местах и копила деньги на учебу в бейрутском Американском университете. Затем началась гражданская война.

– Пытаешься воспитать своего ребенка в любви и не можешь объяснить ему, почему мужчины на улице стреляют друг в друга. Христиане против мусульман. Халиль был мусульманином, но для нас религия не имела значения. В знак протеста студенты сожгли свои удостоверения, где было вписано их вероисповедание. Кто я, мама? – как-то спросил Элиас. И я сказала: если тебя спросят, отвечай: я – палестинец!

Амаль излучала внутреннюю гармонию, противоречившую ее изломанной биографии. Ее несгибаемое самообладание непреодолимо притягивало Морица. Возможно, потому, что в нем самом недостает стержня, подумал он. Тем более сейчас: сложная хаотичная структура, скреплявшая его изнутри, уже грозила рассыпаться. А еще, возможно, и потому, что Ясмине, при ее внешнем сходстве с Амаль, всегда не хватало этой цельности. Ясмина была хаосом, с самого начала, а он пытался упорядочить ее. И когда они наладили подобие размеренной жизни на улице Яффо, тревога, что разъедала Ясмину изнутри, вырвалась и все разрушила. Ей не хватало связи с твердой почвой, которую она восполняла силой воли. Но никакая воля не могла справиться с бурями в ее душе. Амаль же, напротив, всю жизнь несет в себе стены родного дома. Несмотря на все потери, ее внутренний каркас нетронут.