Амаль рассказывала спокойно и бесстрастно, не спуская глаз с Элиаса, которому старый Аттиа что-то объяснял про свой фотоаппарат. По телевизору шла реклама с музыкой.
– А потом? – спросил Мориц.
– В восемьдесят втором израильтяне вторглись в страну. Они заставили ливанцев выгнать ООП. Мы с Халилем должны были отправиться на одном из кораблей в Тунис. Но Халиль не хотел бросать своих родителей. Они все еще жили в лагере. Я же рвалась уехать, не ради себя, а чтобы у Элиаса была нормальная жизнь. Халиль спрашивал:
Сабра и Шатила. Мориц вспомнил, как выключал международные новости, потому что больше не мог выносить этих кадров. Телевизор сделал людей черствыми, ведь казалось, что мир состоит из одних ужасов. Но некоторые события прорывали безразличие, врезались в память. Такой была трагедия в Сабре и Шатиле. И чем больше Мориц узнавал о закулисной стороне этой истории, тем больше приходил в ярость.
– В тот день Халиль поехал навестить родителей. Никто из них не выжил. Это была последняя из трех его жизней.
Амаль помахала Элиасу, который фотографировал месье Аттиа. Он помахал в ответ и сфотографировал ее и Морица. Улыбка застыла на губах Морица.
– Затем пришла телеграмма от моего отца. Три слова: УВЕЗИ ЭЛИАСА. ПАПА. Друг достал нам два билета на корабль в Тунис. Я бросила все.
Мориц молчал. Он хотел подвести к вопросу, был ли Халиль членом «Черного сентября». Но какое это имело значение?
Амаль пристально посмотрела на него. Она будто читала его мысли.
– Мне очень жаль, – сказал Мориц, в то же мгновение осознав, насколько пусто прозвучала эта фраза. Издевательски, беспомощно.
Если бы немецкие власти позволили Амаль и Халилю закончить учебу в Германии, сейчас бы их семья жила в типовом домике где-нибудь на окраине города. Она – врач, он – инженер, двое детей. Дикие студенческие дни остались позади, все остепенились. Родительские собрания, гриль с соседями, новый «гольф».