— Неужели ты не напишешь маме хотя бы то, что ты написал всем остальным? — спросила я. — Вежливо и формально. Такой-то приглашает такую-то на такой-то обед?

— Вообще-то и те приглашения ты тоже могла сама написать, — сказал папа. — Ты, кстати, всегда так делала. Начиная с восьми лет, наверное. Разве не помнишь, как вы с мадам Антонеску писали пригласительные карточки? Как у тебя соскакивали кляксы с пера и мадам заставляла тебя — боже, какая она была терпеливая, просто ангел, ангел! — сказал папа. — И мадам заставляла тебя тщательно выводить длинные фамилии твоих маленьких друзей.

— Глупых и гадких детишек твоих друзей! — подхватила я.

— А они, эти глупые и гадкие детишки… А что в них гадкого, кстати? Ничем не хуже тебя, — сказал папа и щелкнул меня по носу конвертом с пригласительным билетом. — И эти глупые детишки тоже, подперев головки кулачками, выводили, пыхтя: «Дорогая Адальберта-Станислава! Честь имею пригласить тебя на свой день рождения. Любящая тебя Марта-Франческа». Так что вот! Не ленись! — сказал папа, сменив голос с умильного на строгий, и протянул мне конверт.

— Ты просто очень упрямый человек, — сказала я. — А маме было бы приятно. Тем более что она, ты только не кричи и не маши руками, тем более что она, мне кажется, до сих пор мечтает вернуться…

— Куда? — спросил папа.

— Какой немужской вопрос! — сказала я.

— Тебе не кажется, что ты переходишь некоторые границы? — сказал папа, прикусив губу.

— Ты не хочешь, чтобы она к тебе вернулась? — спросила я.

— Границы, границы, Далли! — воскликнул папа. — Юная, пока еще не совсем совершеннолетняя дочь объясняет отцу! — Он поднял палец. — Своему отцу объясняет! Что-то о мужском и немужском поведении. Если бы я был простой мужик, я бы спросил: ты что, белены объелась, дура?

— Как мне повезло, — сказала я. — Еще одна причина гордиться своей высокородностью.

— Тебя не пробьешь, — сказал папа.

— Не надо меня пробивать, — ответила я. — Лучше напиши маме приглашение. Ей будет приятно.

Папа смерил меня взглядом, откинул деревянную, с квадратом зеленого сукна посередине, писчую доску бюро, сильно оперся о нее локтями, так что я испугалась, что маленькие бронзовые петельки сейчас оторвутся, доска обломится, и папа шлепнется на пол, потому что он согнулся над бюро стоя — это же было большое стоячее бюро-конторка с откидной доской.

Папа достал вечное перо — оно как раз тут же торчало в стакане — и, изображая холодность и почти что брезгливость — но на самом деле я видела, что с удовольствием, — написал, что он имеет честь пригласить досточтимую Гудрун, графиню фон Мерзебург, на обед по случаю дня рождения своей дочери.