Я заглядывала ему через плечо: он красиво расписался и попросил меня поискать, куда девалось пресс-папье.

— Не годится, — ответила я. — Придется переписывать. Перечитай еще раз. Ты приглашаешь графиню фон Мерзебург на обед по случаю дня рождения своей, то есть твоей, дочери. По-моему, это звучит глупо и невежливо.

Папа повернул голову и спросил:

— А как будет вежливо? — У него сильно покраснели уши. — И вообще, что тебе здесь не нравится?

— Я же ваша общая дочь, — сказала я. — А ты приглашаешь маму на день рождения своей дочери, вдумайся.

— Иди к черту! — крикнул папа. — Ты чего стоишь? Я сказал «иди к черту» в прямом смысле слова. Проваливай! Скройся с глаз!

— Как хорошо, папочка, что ты не простой мужик, — сказала я, — как ты только что сам изволил заметить. И поэтому напиши просто: «Дорогая Гудрун! У нашей дочери день рождения. Приходи! Твой Славомир».

— Сейчас, — сказал папа. — Минуточку. Все будет, как ты хочешь.

Он порвал прежнее приглашение, достал новое (там была еще стопочка, штук десять, наверное. Папа их с запасом заказал в типографии), прищелкнул пальцами, подул на золотой кончик вечного пера и написал: «Любимая! Обнимем вместе нашу дочь. Вернись, я все прощу! Вечно твой С.»

— Нравится? — обернулся он ко мне.

— Если ты искренен, то да, — сказала я.

— Разумеется, — сказал папа. — В отличие от некоторых, я всегда правдив, искренен, честен и ясен душой. — И написал: «P. S. На два лица», — и красиво расписался.

И объяснил мне:

— Это, как ты понимаешь, на тот случай, если она не захочет ко мне возвращаться, а, напротив, захочет прийти с каким-нибудь (он помолчал, подыскивая слово), ну, с каким-нибудь своим другом, а может, с подругой. Сейчас среди женщин модно заводить подруг. Ну все, все. Я устал, — сказал он, со щелчком поднимая и захлопывая письменную доску бюро.

— По-моему, наоборот, ты отдохнул и разгулялся после этой кошмарной сцены. Скажи, папочка, ты не огорчаешься, что не продал землю?

— Ну вот, — сказал папа, — по второму кругу. Я же тебе говорил: благородный человек никогда не огорчается по поводу того, что нельзя поправить.

— А благородный человек — это человек-машина? — спросила я.

— Отчасти, — сказал папа. — И, на мой взгляд, это прекрасно.

— Точно, — сказала я. — Недаром у принца Гомбургского была серебряная нога. Наверное, если бы он был весь металлический, он бы не наделал глупостей.

— Какая ты у меня начитанная, — сказал папа. — Любо-дорого послушать. Ну все, ступай. Ступай, доченька.