Он протянул мне приглашение и конверт.

— Дай еще парочку, — попросила я, — на всякий случай.

— Ты отстанешь на меня наконец? — сказал он, выходя из комнаты и едва не толкнув меня плечом. — Возьми сама все, что тебе нужно. Тут не заперто. И отстань, отстань, отстань…

Я пошла в свою комнату, написала приглашение как надо, от своего имени, просто: «Мама, приходи ко мне на день рождения. Ты же обещала!» И никакой подписи. Написала еще одно. «Дорогой Габриэль! Любимый брат!» — это я писала итальянскому князю, которого мама якобы усыновила с папиного разрешения.

Но мне вдруг расхотелось ехать на Инзель, отвозить эти приглашения лично. Я попросила Генриха вызвать курьера и велела курьеру отвезти оба письма по маминому адресу — «Инзель-Сигет, IV/15, графине фон Мерзебург». Я хотела было отправить приглашение на Гайдна, 15, Петеру и еще прибавить конверт для Фишера (они же все время вместе), но потом решила, что за эти дни мы обязательно как-нибудь встретимся, и я передам им эти приглашения. То ли тому, то ли другому, то ли обоим сразу.

Так оно и случилось.

Я услышала какой-то шум в папиной комнате.

Я как раз занималась с Вяленой Селедкой, с моей учительницей всемирной истории и истории искусств — я вам уже говорила, вы, наверное, помните, что она была известная в свое время историческая романистка и сочинительница увлекательных биографий великих художников. Но папа почему-то был уверен, что именно такая учительница мне и нужна. И не потому, что я — девица, а она сочиняла романы для дам, а потому, что у беллетристов есть, как выразился папа, некий общий взгляд. А при изучении истории гораздо важнее — по папиному мнению — именно общий взгляд, а не имена и даты.

Итак, я сидела в своем жестком кресле, делая вид, что пишу конспект.

В углу комнаты на диване сидела Грета, вся очень нежная и идиллическая, с пяльцами в руках, вышивая гладью уголки тонкой белой салфетки, украшая их маргаритками в точном соответствии с бумажным узором, наколотым на ткань, — глядела на свое рукоделие, чуть-чуть близоруко щурясь. По-моему, у нее было неважное зрение. Может, это связано с беременностью? Черт его знает. Завтра мы собирались идти с ней к глазному врачу. Грета сидела, смешно подогнув ноги. Ее чудесные колени вырисовывались под новой просторной юбкой, а слегка круглящийся живот был прикрыт свежей блузкой и чем-то вроде казакина из синего атласа, который пока еще легко сходился на ней.

Я вдруг подумала: а вспоминает ли Грета об Иване? Думает о нем? Вдруг скучает? Все-таки отец ее будущего ребенка. И еще — это же не случайная быстрая связь вот с таким результатом. Чик-чик на сеновале после пасхального гулянья, и пожалуйте: животик. Нет, что вы! Их «роман» длился уже несколько лет, четыре или даже пять — если только можно называть «романом» шашни кухарки и повара. Ах, ну зачем же я так грубо и презрительно — шашни? Да, это была любовь, вот такая, которую этим людям даровала судьба — в тех границах, которые эта судьба для них назначила.