— Неплохая идея! — сказал он. — Ехать можно в Рим. Просто съездить. А уж если уезжать, так уж верно, в Нью-Йорк. Или вообще в Буэнос-Айрес. Знаешь, что такое Буэнос-Айрес? — задал вопрос папа и сам на него ответил: — Добрые ветры!

Он зажмурился, будто бы стоя на теплом берегу и ощущая нежный ветер с воды. Но потом нахмурился и серьезно спросил:

— А с кем ты собираешься уезжать? Неужели с этой рыжей девчонкой, которую ты попросила привезти тебе из имения? С девицей Мюллер? Я не собираюсь тебе ничего запрещать!

Он встал с дивана, на котором, откинувшись на подушки, расслабленно сидел до этой минуты. Встал, очень сухо и упруго подошел ко мне и заглянул в глаза:

— Делай что хочешь. Но зачем же ты мне сказала, что собираешься замуж? Делай что хочешь, но лгать зачем? Адальберта-Станислава Тальницки унд фон Мерзебург, зачем ты лжешь?

— Боже, папочка! — сказала я, отшатнувшись от него и для вероподобия закрыв лицо руками. — Неужели ты подумал, что я… О нет, невозможно! Я обыкновенная девушка. Я непременно выйду замуж, буду обожать своего мужа и рожать от него детей. А Грету я люблю просто так. Просто, понимаешь? Она мне мила и симпатична. Вот ты, папа, любишь своего этого приятеля князя — никак не могу запомнить его фамилию, — у которого жирный сын. Тупой жирный мальчишка. Ну, этот князь — твой друг, небогатый, с которым вы вместе ездили в Рим. Которому твой дедушка давал целый кошелек золотых монет — ну ты же мне рассказывал! — якобы чтобы заказать мессу у Святого Петра, а на самом деле просто, чтобы он мог жить с тобой в Риме за дедушкин счет. Помнишь?

— Ну да! — сказал папа. — Мой лучший друг Дорнберг-Хесснер.

— Ты его очень любишь? — спросила я.

— Да. Очень.

— Но я же не говорю тебе, что у тебя к нему ураническая любовь?!

— А ты почем знаешь? — вдруг расхохотался папа и как-то даже отчасти непристойно толкнул меня в плечо, как это бывает между мужчинами простого звания, когда они своей мужской компанией сидят в трактире, и пьют, и хлопают друг друга по спинам, и громко хохочут — и папа, хохоча, повалился на диван.

Но тут же выпрямился, посерьезнел, нахмурился и сказал, чеканя каждый слог:

— Я по-шу-тил. Я пошутил, Далли, ты поняла?

— Я поняла. Папа, у тебя остались еще приглашения? Напиши, пожалуйста, маме.

— Сама, сама, сама, — сказал папа, подойдя к бюро, отворяя дверцу и доставая конверт — мы с ним сидели в дедушкиной комнате.

В так называемой дедушкиной, если вы помните.

XXXIV

XXXIV