Заметим: воспитанница графини названа «молодой мечтательницей», а лицо Германна «пугало и пленяло» ее, как император Долли.
Видя героя в своей комнате, она тоже замечает черты Бонапарта: «…он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. Это сходство поразило Лизавету Ивановну». За минуту до этого «суровой души его» не трогала горесть бедной девушки.
«Он не чувствовал угрызений совести». Точно так же, как Пестель не будет чувствовать раскаяния при мысли о том, что нужно убить всех членов императорской семьи, включая великих княжон, выданных замуж за границу, и их потомство. А Николай I напишет брату о поляках: «Моя совесть ни в чем не упрекает меня»[475].
Оставим пока внешность Наполеона и обратимся к душе Мефистофеля, на которую обычно не хватает времени при разборе. Образ Мефистофеля возникает в «Сцене из Фауста» 1825 года. В ней Фауст и Мефистофель разговаривают на пустынном морском побережье. Они видят корабль. Бес отвечает на вопрос хозяина: что на судне?
Фауст требует: «Все утопить». Бес повинуется.
Во-первых, Мефистофель — только исполнитель чужого приказа. Во-вторых, тот, кто командует, сам в руках у исполнителя. В-третьих, корабль символизирует общество, которое готов уничтожить заговорщик Пестель. Но при этом «модная болезнь» лишь в контексте сцены — сифилис, а в переносном значении — политическая составляющая западной мысли, разъедающая душу общества. Следовательно, желание «все утопить» — сблизит революционера с императором.
Теперь облик Наполеона. Его профили на полях рукописей Пушкина часто путают с профилями Пестеля[476]. В ряде случаев спасает треугольная шляпа. Но ее нет на листе первой песни «Кавказского пленника», где дано изображение сумрачного героя. Чуть ниже поэтичный образ Лаллы Рук — Александры Федоровны в маскарадном костюме, еще ниже не то палач, не то беременная императрица Елизавета Алексеевна, а под ними, на другой стороне — бородатый черкес в характерной шапке, очень напоминающий великого князя Николая Павловича в костюме Алариса царя Бухарского на маскараде 1822 года. Правда, за спиной у черкеса лук — «А царь тем ядом напитал / Свои послушливые стрелы…» В этой картинке на полях все три героя — Наполеон, Пестель и Николай — сближены. Недаром императора называли «Наполеон мира». Не войны.
Черкес на фоне Бештау. Предположительно, портрет великого князя Николая Павловича в маскарадном костюме.
Профиль Наполеона, головка Лаллы-Рук и, предположительно, императрица Елизавета Алексеевна в маскарадном костюме.