Поэтому не стоит удивляться «странному сближению», которое возникает между «Стансами» («В надежде славы и добра») 1826 года и посланием в Сибирь («Во глубине сибирских руд») 1827-го. То, что на обыденном уровне восприятия двоякость, шаткая позиция — для поэта мучительное единство. Недаром эти стихотворения можно воспринимать как «диптих».

Получается нечто вроде: «В надежде славы и добра» / «Храните гордое терпенье». Стихотворения надо соединить, поставить одно за другим, чтобы осознать картину целиком. Уподобление Петру ведет к идее о милости: «И был от буйного стрельца / Пред ним отличен Долгорукой». Тогда «буйный стрелец» — ныне гвардеец, «неверный часовой». Но солдаты, вышедшие на Сенатскую, оказались обмануты, им беззастенчиво лгали. Держать такие части в столице — опасно, но и карать в сущности не за что. Поэтому император ограничился отправкой бывших гвардейцев в армию, на Кавказ. «Виноватого пуля сыщет»[473], — как обратился он к преображенцам на Сенатской площади.

Почему Долгорукий должен быть «отличен»? По праву рождения он — князь, боярин. Трубецкой, Волконский, Чернышев будут «отличены». Но не Бестужев-Рюмин, не Муравьев-Апостол. Такая разборчивость порождала у представителей знати неуверенность в завтрашнем дне. С ними могут поступить и по закону, если будут бунтовать.

Но обращение Пушкина к царю — просьба о милости для всех:

«Памятью… незлобен» — последнее, что можно сказать о Петре I. «Не презирал страны родной» — тоже про кого-то другого. Образ, нарисованный поэтом, подходил великому преобразователю лишь в одной характеристике: «то мореплаватель, то плотник». Кстати, плотники делают и гробы. Пушкин обратился к мифу о Петре в том виде, в каком этот миф насаждался в империи. Но вовсе не к реальному Петру. Поэтому призыв «будь пращуру подобен» повисал в воздухе.

Настоящий Петр казнил бы всех участников восстания, как казнил стрельцов. Восторженная печаль исследователей: де, Николай I не был Петром — неуместна. Если бы государь был Петром, страна умылась бы кровью.

Но что возникает в результате соединения стихов? Каков результат «милости к падшим»?

Какие «братья»? И зачем «меч», если помилование состоялось? Логика правительства: если помиловать, они продолжат, — оказывается изящно выраженной. Но там, где для одних страх, для других — надежда.

К диптиху следует присоединить и послание «Друзьям» 1828 года, род самооправдания поэта перед Катениными: «Его я просто полюбил».

В данном случае из «державных прав» оставлена только милость. Как в записанном Гоголем рассуждении о «полномощном» монархе, который может встать над законом, чтобы протянуть руку «падшему». Однако Царь нужен Земле не только для этого — она через него соединена с Богом. Беда, если эта связь разорвана.