Неудивительно, что именно подобные настроения больнее всего разбились о реальность затяжной, собственно русской войны. После смерти Николая I Тютчев назовет его: «В словах и жизни арлекин», вербализируя английские карикатуры на северного властелина, где «мнимому» колоссу надевали цирковую шапку с крестом паладина и приставляли картонный нос[559].

Сидя в Обуховской больнице, Германн бормочет: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..» Что равносильно: «Сенатская, Варшава, Царьград! Сенатская, Варшава, Севастополь!..»

Есть и еще одно значение у Обуховской больницы, стены которой были выкрашены желтым, откуда и пошло понятие «желтый дом». Помещая туда прототипов Германна — и из желтого дворца, и из желтой крепости, — поэт словно говорит: все они сумасшедшие. «Зависеть от царя, зависеть от народа, / Не все ли нам равно?» И власть, и те, кто хочет ее свергнуть, одинаково чужды обычному человеку: «Подите прочь! Какое дело / Поэту мирному до вас?»

Теперь следует задуматься, о каких «двух неподвижных идеях… в нравственной природе» говорит Пушкин. Почему они не могут существовать вместе? А заодно и прояснить эпиграф к шестой главе.

«— Атанде!

— Как вы смели сказать атанде?

— Ваше превосходительство, я сказал атанде-с!»

Общеизвестен картежный анекдот, согласно которому мелкий чиновник не смеет попросить более высокопоставленного остановиться, чтобы начать понтировать[560]. Он извиняется тем, что сказал не «атанде», как положено, а «атанде-с», что звучало в те времена более вежливо, приниженно, сервильно.

Речь о двух способах жить и мыслить, которые исключают друг друга, поскольку претендуют «в нравственной природе» на одно и то же место. Рано или поздно произойдет вытеснение. Революционные идеи юности уступали место более зрелому отношению к реальности. Как позднее скажет Отто фон Бисмарк: «Кто в юности не либерал, у того нет сердца. Кто в старости не консерватор, у того нет ума». Определение Вяземского «либеральный консерватор» не спасет положения, потому что Пушкин мыслил иными, более широкими категориями, чем его друг.

Начало шестой главы поэт обратил к самому себе. Он словно застыл на перепутье. Будут и отступления, и рисовка, рассчитанная на собеседника: «Он возвращается к оппозиции». Будут и откровения, вроде разговора с Гоголем о «полномощной монархии». Его «друзья, товарищи, братья» на Сенатской проиграли, не только потому что оказались в меньшем числе, а потому что вознамерились сказать самодержавной власти: «Атанде», но, встретив отпор, стушевались, и вышло: «атанде-с».