Сам будущий император оказался разбужен ночью воспитательницей сестер графиней Шарлоттой Карловной Ливен. В окно он заметил «на подъемном мосту перед церковью караулы, которых не было накануне; тут был весь Семеновский полк в крайне небрежном виде». Именно семеновцы взбунтовались. Как писал Пушкин:

Как по-разному видится с разных сторон одно и то же событие. «Нас повели вниз к моей матушке, и вскоре мы… отправились в Зимний дворец, — вспоминал Николай. — Караул вышел во двор Михайловского дворца и отдал честь. Моя мать тотчас же заставила его молчать. Матушка моя лежала в глубине комнаты, когда вошел Император Александр… он бросился перед матушкой на колени, и я до сих пор еще слышу его рыдания. Ему принесли воды, а нас увели»[556].

Отсюда развивается характер, склонный к контролю над окружающим миром. Ему кажется: если он сможет наблюдать за всем и вся, ничего дурного, равного убийству отца, не случится. Он сможет спасти, предостеречь, закрыть собой. Последними словами императора наследнику были: «Держи все — держи все». Очень опасные симптомы. В главе государства они оборачиваются и лучшими качествами — героизмом, способностью рисковать собой, победой над страхом, ради долга, — и худшими — мелочным, изматывающим души подданных контролем. Все это было в Николае Павловиче и в разное время проявлялось в разных пропорциях.

Пушкин приковал худшую сторону императора к бумаге. Иногда исцеление — это проход через собственный страх. Император мог спастись, шагнув навстречу своему безумию. В «Пиковой даме» Германн кончает сумасшествием, чтобы Тот, другой, избавился от преследующей тени. В этом смысле повесть — род врачебного рецепта. Действительно, на протяжении тридцати лет власти императором не овладел семейный недуг. Но легче ли было получать известия из осажденного Севастополя в полном уме и здравой памяти?

Возможно, император в конце жизни предпочел бы отгородиться от мира глухой стеной помешательства, непроницаемой для звуков извне. Однако тогда отстрадать — очиститься перед уходом он бы не смог. Лишив его права на безумие, как на спасительную норку, куда душа хочет спрятаться от бед, Пушкин обеспечил царю дорогу наверх. А не в те глубины, откуда приходит Старуха.

«В эту минуту, когда смерть возвратила мягкость прекрасным чертам его лица, которые за последнее время так сильно изменились, благодаря страданиям… в эту минуту его лицо было красоты поистине сверхчеловеческой, — писала отнюдь не одобрявшая политики Николая I фрейлина Анна Федоровна Тютчева. — Черты казались высеченными из белого мрамора, тем не менее сохранился еще остаток жизни… в том неземном выражении покоя и завершенности, которое, казалось, говорило: „я знаю, я вижу, я обладаю“». В последнюю минуту «по лицу пробежала судорога, голова откинулась назад. Думали, что это конец, и крик отчаяния вырвался у присутствующих. Но император открыл глаза, поднял их к небу, улыбнулся, и все было кончено!»[557].