После разгрома мятежников на Сенатской площади Дмитриев-Мамонов отказался присягать Николаю I и впадал в исступление, когда при нем упоминали государя, государыню и их детей. Вспоминается беседа Александра Тургенева с прежним императором, во время которой «Ангел» терпеливо слушал сетования на изменение правительственного курса, де прежде не то делалось и не то говорилось. А потом сказал: «Кто старое помянет, тому…» глаз вон. Оказалось достаточно одной встречи с Николаем I, чтобы тот же собеседник, видимо, пришедший прощупать почву, понял: у нового царя его ордену просить нечего. Они только взглянули друг на друга и преисполнились величайшего отвращения…

Письмо генерал-губернатора старой столицы Голицына с просьбой приехать и присягнуть Дмитриев-Мамонов порвал, покрошил в суп и съел на глазах у изумленного фельдъегеря. Его признали умалишенным, но вовсе не посадили на цепь, не заперли в лечебнице. Он, как Павел из «Уединенного домика…», жил в своем имении под опекой. Возникает даже сомнение, а не имитировал ли Матвей Александрович, по крайней мере вначале, помешательство, чтобы избегнуть следствия по делу декабристов? Во всяком случае, к делу его не привлекли и не судили. На этом фоне признание умалишенным выглядит как мягкое решение по сравнению с Сибирью, которую граф заслужил бы за подготовку опорного пункта мятежников для взятия Москвы.

Анна Ахматова подчеркнула одну из черт сумасшествия героя: «Павел приходил в исступление при виде (где он его только брал в своей подмосковной?) высокого белокурого человека с серыми глазами.

Весьма таинственный блондин!

Но здесь нельзя не вспомнить, что Пушкину была предсказана гибель от белокурого человека, а что Николай I был совсем белокурым и у него были серые глаза»[553]. С этих строк пошла любимая в отечественной пушкиниане традиция отождествлять угрожавшего поэту «белого человека» не только с Дантесом, но и с царем, якобы стоявшим за его спиной.

Однако у Николая I, как и у всех детей Марии Федоровны, были не белокурые, а каштановые волосы, темнее, чем у Александра I, но тоже с заметной рыжиной, как, кстати, и у самого поэта. Что видно по обрезанным локонам великих князей, которые хранились у вдовствующей императрицы[554]. Детские волосы всегда светлее, значит, с годами государь должен был потемнеть еще сильнее, что заметно и по портретам. На большинстве хорошо видны голубые глаза. Серыми, под цвет серебристых погон и пуговиц черного мундира, они станут только на полотне Эмиля Верне 1830 года. Но стоило художнику сделать вариант с золотыми эполетами, как глаза снова приобрели голубой отлив. Впрочем, Александру Герцену они могли казаться и «оловянными», тут важно, кто смотрит. У императора действительно был пронизывающий взгляд, не многие могли его выдержать. Говорили, что так смотрят только люди с чистой совестью.