Многое изменилось с тех пор, дочь чуть-чуть смягчилась, чуть-чуть приноровилась, уже не пытается сдвинуть стену, но что-то не прошло, что-то осталось, просто теперь уже больше сама головой о стену, чем сдвигать её, больше сама на себя ополчается, чем на других, но естественно, когда не хватает выдержки бросается на близких, на ком-то надо отыграться.

Мужу своему однажды такую взбучку устроила, что он даже опешил, не привык, от его лощёности не осталось ни следа, всегда умел настоять на своём, считал это обязательным, а здесь вдруг не нашёл слов, стал жаловаться ей на дочь, на свою жену.

Поразительно, что дочь говорила почти те же слова, как когда-то девочкой, что надоели эти идиотские званые обеды, надоели эти идиотские тосты, надоело это бесконечное притворство, когда все друг друга хвалят, а на деле радуются неудачам друг друга, надоело, надоело, надоело, и не менее поразительно, что почти теми же словами, что когда-то её покойный муж, говорил теперь муж дочери, что так нельзя, надо быть мягче, человек должен уметь приноравливаться, что жена его, её дочь, сама себя калечит, что нормальный человек не должен головой о стену, и ещё правда добавил, что можно подумать, что она княжеских кровей, а его родственники из глубокого захолустья.

Она промолчала, всё проглотила, но и потом, позже, всё не знала, должна ли была тогда защитить дочь, объяснить ему, что, по крайней мере, с родословной по отцовской линии у дочери всё в порядке, хотя муж говорил об этом с иронией, или с печалью, говорил, что род у них затухающий, затихающий, замирающий, и всё равно, по этой линии, всё в порядке, другое дело по материнской, по её родословной, здесь точно ничего примечательного, точно не княжеских кровей, порода «Дюймовочек»[441], как острил её муж.

Да и не знала она до конца причину этого нового «кавардака» дочери, этой новой-старой сцены. То ли действительно надоели все эти люди и эти тосты, у нормальной женщины наступает такой предел, когда надо хоть причёску поменять, хоть мебель передвинуть, если уж не принять другие сильнодействующие средства, иначе хоть волком вой, может быть это, может быть её гены, не надо ей всё это, по горло сыта этой «родовитостью», а может всё проще, всё дело в этом художнике, написала о нём, написала так, как никогда ни о ком не писала, как возможно уже не о ком не напишет, сама от себя не ожидала, ожила, что-то поднялось из её женских глубин, что-то прорвалось, пробило толщу, защитную броню, а теперь уже не может всё это затолкать обратно. Вряд ли между художником и её дочерью что-то произошло, вряд ли, не похоже. Но от этого ещё хуже. В омут нет сил, на краю пропасти долго не выдержишь.