Джонатан Розенбаум:

«концовка фильма, вообще говоря, очень смелая – потому что герои остаются прежними: Билл всё тот же преуспевающий врач с гибкой совестью, Элис – все та же неработающая красавица.

Чувство вины и обиды никуда не девается. Завтра и послезавтра Харфордам предстоит выдержать все те же испытания. Как знать, выдержат ли они».

Селестино Делейто[645]

«[Фильм]… глубоко и убедительно анализирует связь любви и секса, эмоциональных отношений и сексуальных фантазий, секса как измышленного мужчинами источника тревоги, вины и смерти и секса залога здоровых отношений, секса как предмета потребления и секса как эмоции»

Признаюсь, всё это мне кажется головным, какие бы умные мысли не высказывали критики. Если зачастую сам художник до конца не знает, что создаёт, не может на это претендовать и критик.

Можно согласиться с тем, что Кубрик был консервативен в вопросах секса, сторонником моногамных супружеских отношений.

Можно согласиться с тем, что последний, счастливый брак Кубрика, повернул (начал поворачивать) его в направлении морали и моральных оценок.

Но, во всех случаях, Кубрик оставался художником. Он понимал, что брак может быть счастливым или несчастливым, что сложные связи сексуальных фантазий и обязанностей в браке никогда не совпадают. Он мог понимать многое другое, но он снимал своё кино, потому что не знал ответов, ему только и оставалось «рассказать нам историю», найти точную форму, которая поможет наиболее точно рассказать эту «историю» и показать возникающие «риски». Поэтому он и обращается к гротеску, который помогает сочетать ужасное с весёлым, а это «весёлое», в свою очередь, помогает избежать излишнего выпячивания «рисков».

Можно согласиться с тонким наблюдением Дж. Нэймора о «страхе (Кубрика – Р. Б.) перед телом – выделениями, отверстиями, неизбежным разложением и смертью, – приправленным иронией, и зритель в результате не знает ужасаться ему или смеяться». Но вряд ли всё дело в том, что «Кубрик – прежде всего сатирик: объекты его сатиры – человеческая глупость и варварство, а излюбленные приёмы – отстранение (гротескно уродливое, жуткое, фантастическое, кафкианское) и соединение строгой методичности с абсурдом».

Рискну предположить, что Кубрик не сатирик, а лирик, его главный «объект» не только другие, а и он сам, у него есть страх (не только страх, ужас, отвращение) перед собственным телом, ему самому оно кажется то ли одушевленным, то ли неодушевленным, он сам, а не только зритель, не знает ужасаться ему или смеяться, поэтому он одевает на себя маску и становится карикатурой на самого себя.