Все, знавшие поэта, признавали, что это был очень твёрдый и ясный человек. И этот твёрдый и ясный человек страстно желал для своей семьи уюта, покоя, мира, счастья. Можно ли упрекать его за это.

Ничего необычного не было и в покорности жены. Сколько женщин, предпочитают молчать, на всё соглашаться. Если муж добровольно взвалил на себя бремя хозяйственных забот, пусть, ради бога. Всё равно у неё останется много другой работы по дому, убрать, постирать, накормить детей.

Она знала и другое, даже его друзья признавали, что спорить с ним было безнадёжно, он никогда не соглашался с другими. Поэтому она никогда не спорила, никогда его не упрекала, даже когда он выпивал лишнее, что случалось в последнее время всё чаще и чаще. И на вопросы других просто отвечала: «так сказал муж», «так решил муж».

…«женское дело» для женщины

Можно допустить и другое: не было у жены поэты прирождённой склонности к хозяйственным делам. Считается, что женское это дело, но в жизни многие женщины ненавидят домашнюю работу. Древние греки, как и во многом другом, были весьма прозорливы. Они создали своих богинь, как бы напоминая, что в каждой женщине не могут быть все богини сразу. Не может в неё вместиться, и Гера[656], властная жена, не чуждая хитроумным уловкам, и Афродита[657], богиня любовной страсти, и Афина[658], вечная девственница, обучившая людей разным ремёслам, и Гестия[659], богиня домашнего очага. Какая богиня была в жене поэта, сказать трудно, но не Гестия, не Гера, не Афина, не Афродита. Какая-то иная богиня, которую греки не успели придумать.

…«предел упругости», который не стоит переходить

А может быть, всё дело в том, что тяжёлое прошлое не проходит даром. В сопротивлении материалов есть такое понятие, «предел упругости». До этого предела, нагрузки не страшны, снимешь нагрузки, материал полностью восстановится. Всё меняется, когда нагрузки превышают «предел упругости», в прежнее состояние возвратиться не удаётся. Остаётся остаточная деформация в виде рубцов и трещин. Начинается процесс разрушения, хотя материал не сразу обнаруживает свою ломкость.

Точно также и у людей, огромные лишения, долгие годы унижения, затравленности, не проходят даром. Они за пределом человеческого «предела упругости». Остаются рубцы, которые рано или поздно дают о себе знать. Мы или страдаем от этих «рубцов», не будучи в состоянии от них излечиться. Или пытаемся убежать от той жизни, в которой получили эти рубцы.

Наш поэт позже вспоминал, что в лагере у него не было даже брюк, и когда их перегоняли через какой-то город он шёл по городским улицам в одних кальсонах. Такие унижения забыть невозможно, они напоминают о себе вновь и вновь. Естественно, что хочется компенсировать эти тягостные воспоминания постоянной заботой о близких, чтобы не было у них нужды, чтобы никогда не пришлось им в одних кальсонах по городским улицам.