История мясника Газанфара, цирюльника Абиля и его жены, более кровавая. Буквально кровавая, проливается кровь. Можно сказать, брутальная история.

Цирюльник Абиль точил, точил свою бритву, а потом перерезал горло (чьё горло? об этом в своё время). Ружьё в первом акте висело на стене[941], в последнем выстрелило.

Хотя и здесь многое остаётся подспудным, мужчины отношений не выясняют, да и о женщине мы мало что знаем. Зато отчётливо представляем зрителей этой драмы. Это не просто зрители, они обвинители и судьи в одном лице (в адвокатах они не нуждаются).

Они выносят окончательный вердикт. Они зримы, даже когда их нет рядом.

Это древнегреческий хор[942], от которого многое (почти всё) зависит. Без их участия драма троих развивалась бы иначе, трудно сказать более кроваво или более мирно, но по-другому.

Этот незримый и зримый хор, выступает от имени предков («dədə-baba qaydaları»), а это аргумент неоспоримый.

И ещё одного вопроса хотелось бы коснуться, в связи с историей мясника Газанфара, цирюльника Абиля, и его жены.

Кто-то сказал, другие подхватили как приговор: «вторично». Как будто не вторичен Шекспир, как будто не вторичны многие писатели, художники, режиссёры. Другой вопрос, что у кого-то есть предмыслие, предчувствие, они рвутся наружу пригвождают к столу к мольберту становятся судьбой художника, другие упиваются собственной персоной, между другими удовольствиями жизни могут и искусством побаловаться, и вполне пристойно может у них получиться.

Другой вопрос, что Шекспир остаётся Шекспиром, даже когда не стесняется заимствовать у других, темы, мотивы, образы, а эпигоны остаются эпигонами, копиистами, имитаторами, даже когда пытаются никого не повторять.

Все эти рассуждения нужны, чтобы напомнить о мощном художественном направлении в искусстве слова, который связан с латиноамериканской прозой[943]

…для меня, прежде всего, с именами Габриэля Гарсиа Маркеса[944] и Марио Варгаса Льосы[945]…

Эта мощная художественная волна, преобразовала в себе произведения фольклора, которые, на мой взгляд, не бывают аутентичными, а живут в культуре только преображёнными. Эта мощная художественная волна, вобрала в себя преображённые сказки из «Книги тысячи и одной ночи»[946], и открыла новых рассказчиков пряных «историй», таких как Орхан Памук (как пример: «Меня зовут Красный»[947]) и Салман Рушди (как пример: «Гарун и море историй»[948]).

Эта художественная волна, накатываясь на различные страны и культуры, дала жизнь нашей истории о мяснике Газанфаре, цирюльнике Абиле и его жене. И речь должна идти не о вторичности художественного текста, а о понимании того, что микрокосм азербайджанского села, и, шире, азербайджанский микрокосм, репрезентативен для мировой культуры. Хотя при этом я не закрываю глаза на то, что нередко страх пред сложностью и непредсказуемостью жизни, может выдаваться (и нередко выдаётся у нас) за какие-то особенные национальные ценности. Азербайджанское «xof» (страх), хорошо передаёт этот панический ужас, когда так и хочется немедленно зарыться в какую-нибудь нору.