Паша мотнул головой и проверил телефон. Ничего срочного.
Тобольков в два глотка добил чашку, наполнил ее снова и тем же тоном спросил:
– Покажешь, что напишешь?
Паша поежился, но сказал твердо:
– Нет. Показывать не буду. Можете сказать, что конкретно писать прям нельзя, я это учту.
– Учтешь – в смысле, не напишешь или в каком?
– Учту.
– Ладно, – сказал Тобольков. – Ладно.
Он отодвинул полную чашку, повозившись, вытащил из кармана свернутый пресс купюр, отстегнул и бросил на стол три сотни, встал тяжело, оттолкнувшись руками от стола, будто делая выход на две, и проговорил, больше не глядя на Пашу:
– Херней занимаешься, ей-богу. Мы тоже, конечно, но у нас хоть полшанса есть, что какая-нибудь козявка попадется – и за нее можно будет ниточку размотать. А ты только бесишь и подставляешь.
Он махнул рукой, снова повторил «Ладно» и сделал шаг к выходу.
Паша просипел, потому что голос перестал слушаться:
– Андрей Викторович, посмотрите.
Тобольков развернулся, с неудовольствием поизучал Пашу, как будто пытаясь найти десять различий с вариантом пятисекундной давности, явно не нашел, но все-таки сделал шаг обратно. Он нагнулся над трясущимся в Пашиной руке телефоном, показал, чтобы рука уперлась в стол, и сам почти лег грудью на столешницу, перечитывая раз за разом, как будто в окошке с ничего не говорящим набором цифр сверху было не две строки, а по меньшей мере двадцать.
Наконец Тобольков поднял глаза, которые словно налились уже настоящей кровью, черной артериальной, и спросил:
– Это у тебя не пранк какой, настоящее? Сейчас пришло?
Паша кивнул и тоже перечитал строчки раз и другой.
Сообщение с неизвестного номера, свалившееся в личку, не изменилось:
«Я наверно знаю кто змей могу рассказать».