Глава седьмая

– Я однажды с работы пришла, Арсения нет, написал, что у друзей. Дома тихо, темно, я на кухне свет включила, воду под макароны поставила, своими делами занимаюсь, брожу из кухни в комнату, оттуда в спальню, раздеваюсь на ходу. Включила торшер, чтобы халат найти, – чуть не заорала: тень через всю комнату, как в ужастике, ей-богу. Он сидит на табуреточке рядом с торшером, ручки сложил, дышит и на меня смотрит. Десять минут не шевелясь. А сколько до того, как я зашла, бог его знает. Я ору: ты чего, дурак, напугал. Тогда я еще на него орала, свободно себя чувствовала. А он улыбается и молчит. Как всегда.

– Вы сказали «тогда орала», – уточнил Андрей. – А потом перестали? Почему?

Ольга отвела взгляд, явно намереваясь соврать, так же явно передумала и решительно призналась:

– Боялась.

– Чего именно?

Ольга пожала плечами, покосилась на оклеенную старыми православными календарями фанерную перегородку и сказала:

– Не знаю. Но боялась жутко. И сейчас…

Она не договорила и порывисто плеснула себе в кружку заварки. Немножко промазала, рыкнула вполголоса и потянулась к мойке за тряпкой. Вставать нужды не было: кухонька что в длину, что в ширину была немногим просторнее разнесенных рук, и обе комнатки в этой половине избы были не слишком крупнее.

Вся-то избушка была карликовой, мельче советского дачного домика, в который полагалось наезжать на выходные в течение лета, но не дольше, не раньше и не позже, потому что тесно и холодно. В избушках на Карла Маркса когда-то жили постоянно, круглогодично и круглосуточно. Было их четыре или пять – жилых, домишки по краям улицы развалились, а может, дождались плановой разборки. Из-за этого Андрей, добравшийся до Качуева сравнительно быстро, за два с половиной часа, потратил лишние пятнадцать минут на поиски нужного адреса: навигатор загнал его на перерытую улицу, а потом он сам дважды проехал нужный поворот – просто не поверив, что улица жилая. А потом Андрей увидел огонек. В доме Сазоновой именно. Не исключено, что она одна – ну, с сыном, конечно, – на всей улице и жила.

Избушке было лет сто, снаружи она выглядела как смесь заброшенного иммерсивного музея и сельпо: черные бревна, местами откровенно трухлявые, местами будто окаменевшие по волокнам и срезам сучков, но рамы пластиковые, нижние венцы закрыты бежевым сайдингом, а на углах – ржавой жестью.

Внутри домик более всего походил на произвольно выхваченный и перенесенный на новое место кусок барачной коммуналки: дощатый крашеный пол, явно горбатый, полированный шифоньер с пятнистым зеркалом, мутная люстра с ребристыми пластиковыми висюльками, капающий кран над чугунной мойкой. Только пахло не мусоркой, кошками и подгоревшим молоком, как в известных Андрею коммуналках, а сырыми тряпками и углем. Им Ольга топила чумазую печку. Кухня и обе комнатки, некогда бывшие частями одной большой, облепили печку, как лепестки желтый глаз ромашки.