Я позволила доктору послушать мои легкие, но в этом не было необходимости.

Кашель. Я не раз слышала его. Такой же глубокий, сдавленный кашель, как у Джулии-Берты, как у моей матери. И кровь, у меня тоже шла кровь, но я скрывала это от Лучо. Точно так же, как Джулия-Берта скрыла это от нас.

Через несколько дней после визита доктора, поздно встав с постели, мы с Лучо обнаружили в гостиной граммофон Артуро вместе с коллекцией записей. Должно быть, он оставил их, пока мы спали. Вероятно, надеялся, что танго поднимет нам настроение. Но мне представлялось, что подобная музыка может только усугубить головную боль Лучо. А я задохнулась при одной только мысли, что я двигаюсь в таком ритме.

Какое-то время граммофон лежал без дела, дожидаясь Артуро, пока однажды вечером меня не разбудили звуки божественной мелодии.

Я последовала за нотами в гостиную и увидела Лучо с полузакрытыми глазами, с умиротворенной улыбкой на лице, расслабленно сидевшего в кресле рядом с граммофоном. Я не помнила его таким уже несколько недель. Он жестом подозвал меня и мягко притянул к себе на колени.

– Это прекрасно! – восхищенно сказала я. – Что это?

– Бах, Прелюдия номер один.

Он поочередно проигрывал все записи. Ноктюрн Шопена № 2. Концерт Моцарта. Оперу Массне «Таис». «Грезы» Дебюсси. Изысканная музыка. Мелодия ангелов. Я вспомнила о скрипаче, которого любил Артуро, и задалась вопросом, смягчают эти пьесы боль утраты или, наоборот, усиливают ее.

– Эти звуки… они почти заставляют тебя поверить в искупление, – прошептал Лучо, пока мы слушали. – Мне казалось, что ты никогда не простишь меня за то, что я ушел на войну. Я просто надеялся, молился, чтобы ты поняла.

Для моего отца исчезновение всегда было самым легким выходом. Для Оскара уехать в Онтарио одному было проще, чем пойти против родителей. Лучо, который мог избежать жестокой военной бойни, поступил иначе. Он сделал трудный выбор. И как бы ни было больно, я всегда восхищалась его мужеством.

– Именно за это я и люблю тебя, – ответила я, и он еще крепче обнял меня. Я положила голову ему на плечо. Музыка продолжала звучать – мягкая, нежная, неземная. Я не знала, что случится завтра, послезавтра, позже. Но здесь, с Лучо, несмотря на всю эту неопределенность, я чувствовала себя такой бесстрашной, как никогда раньше.

ВОСЕМЬДЕСЯТ

– Я хочу показать тебе пампасы. – Лучо сел в постели. Прошел месяц, он с каждым днем все больше слабел, постоянно бредил бессонными ночами, но в эту минуту выглядел неожиданно бодрым. Угасшая было надежда вновь вспыхнула во мне.