Разыгрывая фанты после монаха, мне присудили быть пророком, и я, покоряясь судьбе, сел на свое место, чтобы пророчить судьбу каждой из девушек.

До этого я заметил, что девушки, в том числе и младшая сестра, которую я очень любил, начали шушукаться между собою.

— Отлично, прекрасно! — воскликнули две из них. — Но, чур, никому ни слова…

Я не знал, в чем дело, но видел, что фанты уж надоели и девушки затевали что-то новое.

Закрыв мне глаза платком, несколько девушек сразу прикоснулись к моей голове. Я запротестовал.

Наконец одна из них положила мне всю ладонь, и кто-то из них сказал:

— Пророк, какую судьбу пророчишь ей?

Я подумал немного и, подражая старческому голосу, сказал экспромтом:

— Довольно, довольно! — закричали девушки. — Вы зловещи… А мы все-таки не послушаем вас… пойдем.

— Как хотите; я говорил по внушению… Плохо будет… лучше возьмите меня.

— Не надо, не надо!.. Мы и без вас знаем, что нам делать!

— Ну, как хотите.

И девушки, захохотав, выбежали в другую комнату, запретив мне следовать за собою.

Но я не успокоился и стал смотреть в окно из окон залы, в которой играли в карты и откуда видно было до погоста и даже к селу.

Прошло много времени, а с крыльца никто не сходил. Несмотря на запрещение, я пошел в ту комнату, в которую ушли девушки, но их там не оказалось.

Не желая быть нескромным, я не пошел далее, а вернулся в залу и начал смотреть на играющих. Дяде ужасно не везло, и он предложил мне поиграть за него для перемешки карт, а сам пошел к столу выпить рюмку водки и предложил другим гостям. Гости не хотели вставать из‐за карт, и им поднесли на подносе «медведя», то есть чаю с ромом. Я играл довольно счастливо и вскоре отыграл дядюшкины ремизы, но игроки были осторожны и не ставили ремизов, а только записывали висты.

Никто из стариков не обращал внимания, что делают девушки. Между тем случилось что-то необыкновенное, как потом рассказала старшая сестра.

Едва только дядя опять сел за стол, как в комнату, не раздеваясь, вбежала младшая сестра Нина, а за нею — старшая Вера и три подруги.

На Нине не было лица, и она вся запыхалась.

— Что с тобой? — спросила тетя, заметив, что она одета и была бледна, как полотно.