И она вздрогнула. Вера подошла к нам.

— Выпей водицы, — сказала она, — нам уже прошло.

— Хорошо вам, когда вы первые пустились наутек, а я осталась позади со старцем.

Вскоре, однако, все успокоились, но уж было не до игр. Принимались петь, но как-то не клеилось, и я, волей-неволей, один надсаживал свое горло.

Вдруг около двенадцати часов у крыльца послышался колокольчик. Дядя начал прислушиваться.

— Кто бы мог быть? — спросил он более себя.

Как бы в ответ на его слова в передней послышалась возня.

Это лакей снимал шубу с приезжего.

Дядя встал из‐за карточного стола и пошел навстречу.

— А, дорогой гость! — воскликнул он, приветствуя не то военного, не то полицейского. — Какими судьбами вздумали навестить нас в такой святой и торжественный вечер?

— Неволя загнала, право, неволя. Думал быть на праздниках, а пришлось раньше, накануне.

— Что случилось? — спросили все, вставая и приветствуя станового пристава из военных.

— Несчастье, и большое несчастье, из которого сухим не выйдешь из воды.

— Что же случилось?

— У меня бежал один уголовный арестант, которого препроводили из Янова в губернский город. На дороге он заболел, и я оставил его при стане отдохнуть. Сутки он пробыл спокойно, но не поправился, а вчера ночью неизвестно как бежал, и теперь я езжу по всем волостям с оповещением о задержании его по приметам.

Все только ахнули и развели руками.

— Велика ли его уголовщина? — спросил один из гостей.

— Еще бы!.. Это известный бродяга Петрушка, который убил в Янове двух жидов и работника, а потом обокрал церковь.

— Вот так случай!.. Ведь он опять может убить кого-нибудь.

— Если он только притворялся больным, то — немудрено; старик еще бодрый…