Мне так захотелось ответить ей, словами профессора Преображенского, из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова, дающего совет своему коллеге-врачу: «Вы только, дорогой мой, не читайте перед обедом советских газет – это ухудшает пищеварение…» А к тому же я газет почти никогда не читал.

– Правда здесь нужны точные формулировки, – добавила она, после небольшой паузы. – На первый вопрос вы ответили очень хорошо, – подбодрила она меня.

И тут на несколько секунд память вдруг унесла меня в еще более раннее детство.

Я вспомнил, как, став пионером (о чем давно мечтал), выбросил на помойку медные крестики – свой и младшей сестры, с которой нас одновременно крестили в Бурятии, в Улан-Удэ, где тогда жили наши родители. Мне тогда было уже два года, а сестра только родилась. И потом, крестики эти в те атеистические времена, когда Никита Сергеевич Хрущев «грозился» не только построить коммунизм, но и показать «мировой общественности» последнего попа Советского Союза, хранились у мамы в комоде под стопкой чистых полотенец.

Бабушка, мамина мать, живущая тогда у нас, узнав о моем поступке, очень огорчилась. А по утрам к общим молитвам прибавила еще и молитвы за меня. И теперь, проснувшись раньше времени, еще в черноте раннего зимнего утра, я видел за шторкой, отделяющей бабушкину кровать, стоящую у шкафа, на боку которого была приделана лампадка и старая почерневшая от времени икона, теплый, таинственный, красноватый свет этой лампадки, проступающий из-за ситцевой ткани и кланяющийся бабушкин силуэт. Слышал среди не понятных мне слов, произносимых ею шепотом, и понятные:

– Господи, – просила Ксения Федоровна, – просвети моего внука Владимира. Наставь его на путь истинный. Спаси и сохрани его от всякого зла и козней бесовских. Прости ему грехи его…

Может быть, благодаря бабушкиным молитвам мой воинствующий атеизм, культивируемый в школе в основном нашей пионервожатой – задорной, веселой девушкой с вздернутым маленьким носиком и жизнерадостным румянцем во всю щеку, как-то незаметно пропал. И я все чаще стал задумываться о смысле жизни и смысле смерти. Об этих великих тайнах. И как-то, когда бабушка ушла в стайку доить корову, я зашел в ее закуток и взял с полочки небольшую книжку «Евангелие».

Присев тут же на бабушкину кровать, аккуратно застеленную разноцветным лоскутным одеялом, начал читать.

За чтением Евангелия и застала меня Ксения Федоровна.

Погладив меня по голове, она присела рядом. От нее так хорошо пахло молоком и как будто таким особенным, приятным теплым коровьим дыханием. Обняв меня, она негромко сказала: «Знаешь, внучек, можно не верить в Бога. Как говорится: «Не веришь – не верь», но богохульствовать все же нельзя! Особенно над тем, чего мы не знаем и понять своим скудным умом до конца не можем».