– А что с ним?
– Для него это будет трудно.
– Я где-то читала, что у других детей есть братья и сестры.
– Не ехидничай, Ева. Он привык получать все наше внимание.
– Иными словами, он избалован. Или может стать таким. Это лучшее, что могло случиться с этим мальчиком.
– Что-то мне подсказывает, что он будет смотреть на ситуацию иначе.
На мгновение я задумалась о том, что прошло всего пять минут, а мы уже рассуждаем о нашем сыне.
– Может, для тебя это тоже будет хорошо. Для нас.
– Это уровень колонки психологических советов в газете. Самое глупое, что можно сделать, – это попытаться скрепить разваливающийся брак, родив ребенка.
– Наш брак разваливается?
– Ты только что его пошатнула! – выпалил ты и отвернулся от меня на свою сторону кровати.
Я выключила свет и сползла на подушку. Мы не касались друг друга. Я заплакала. Почувствовав, как ты меня обнимаешь, я испытала такое облегчение, что расплакалась еще сильнее.
– Эй, – сказал ты, – ты что, правда подумала… Ты специально ждала так долго, прежде чем сказать мне? Чтобы было уже слишком поздно? Ты правда думала, что я стану просить тебя это сделать? С нашим собственным ребенком?
– Конечно, нет, – шмыгнула носом я.
Но когда я успокоилась, ты заговорил решительно.
– Слушай, я вернусь к этой теме только потому что должен. Но ведь тебе сорок пять, Ева. Пообещай, что сдашь этот анализ.
В «этом анализе» был смысл лишь в том случае, если бы мы были готовы действовать при его неблагоприятном результате. С
Я не стала делать анализ. О, тебе-то я сказала, что сделала, да и новая врач, которую я нашла – и которая была замечательной, – предложила мне его сдать, но в отличие от доктора Райнштейн она не считала всех беременных женщин общественной собственностью и не стала проявлять чрезмерную настойчивость. Правда, она сказала, что надеется на то, что я готова проявлять заботу и любовь, кто бы – она хотела сказать «