Не было никаких сомнений в том, что наш второй ребенок – мой. В соответствии с этим ты не демонстрировал никакого собственнического деспотизма, которым терроризировал меня, когда я была беременна Кевином. Я сама носила сумки с покупками. Я не ловила сердитых взглядов по поводу бокала вина, которое я продолжала наливать себе в небольших и разумных количествах. Я даже увеличила физическую нагрузку, в которую входили бег, ритмическая гимнастика и даже немного сквоша. От того, что наше согласие было молчаливым, оно не являлось менее ясным: то, что я делаю с этим животом, – это мое дело. Мне нравилось такое положение вещей.
Кевин уже почуял мое вероломство. Он шарахался от меня больше чем когда-либо, зло выглядывал из углов, отпивал сок из стакана так, словно проверял, не подсыпала ли я туда мышьяк, и очень вяло ковырялся в любой еде, которую я ему оставляла, частенько деля ее на составляющие и раскладывая их по тарелке на равном расстоянии друг от друга, как будто искал среди них осколки стекла. Он держал в секрете свои домашние задания и охранял их, словно заключенный, который шифрует переписку с подробностями об ужасающе плохом обращении со стороны своих тюремщиков, чтобы тайно передать ее в «Эмнести Интернэшнл»[179].
Кто-то должен был ему рассказать, и поскорее: мой живот уже становился заметным. Поэтому я предложила, чтобы мы воспользовались данной возможностью, чтобы дать ему общие разъяснения по поводу секса. Ты отнесся к этому без энтузиазма. Просто скажи ему, что ты беременна, предложил ты. Ему необязательно знать, как именно это получилось. Ему всего семь лет. Не следует ли нам поберечь его невинность подольше? Это довольно отсталое определение невинности, возразила я, если оно уравнивает сексуальное невежество и свободу от греха. А недооценка сексуальной просвещенности своего ребенка – это старейшая известная ошибка.
И в самом деле: едва я подняла эту тему, пока готовила ужин, как Кевин нетерпеливо перебил:
– Это про трах?
Да уж, второклассники нынче не те, что раньше.
– Лучше называть это
– Все это так называют.
– Ты знаешь, что это означает?
Закатив глаза, Кевин процитировал:
– Мальчик сует свой писюн в девочкину пипиську.
Я бегло пересказала ему всю эту высокопарную чушь про пестики и тычинки, которая меня в моем детстве убедила в том, что занятия любовью – это нечто среднее между высаживанием картошки и выращиванием цыплят. Кевин терпеливо выслушал, но и только.
– Я все это знал.
– Какой сюрприз, – пробормотала я. – У тебя есть вопросы?