– Знаешь, пару лет назад, если бы ребенку на Рождество подарили крутой скутер, он бы вытаращил глаза и вопил бы от радости.
Я ухватилась за возможность товарищеской беседы:
– Ты прав, это одна из проблем нашей страны: здесь все помешаны на том, что модно именно сейчас. То же самое было с роликовыми коньками, верно? Они мгновенно стали для всех обязательным атрибутом. И все же, – я закусила губу, глядя на еще одного мальчика, проносившегося мимо на этой узкой серебристой раме, – мне не хотелось бы, чтобы Селия чувствовала себя обделенной.
– Мамси. Спустись на землю. Сели боялась бы этого самоката до усрачки. Тебе пришлось бы везде держать ее за ручку или тебе пришлось бы
Ладно. Самокат мы не купили.
На самом деле мы не купили вообще ничего. Кевин настолько меня смутил, что все вещи, которые я рассматривала, словно порицали меня. Я смотрела на шарфы и шляпы его глазами, и они внезапно стали казаться глупыми и ненужными. У нас есть шарфы. У нас есть шляпы. Чего напрягаться?
Хотя мне жаль было терять парковочное место, я все же была рада возможности в кои-то веки вести себя как приличная мать, и я строго объявила, что теперь мы вернемся домой, где он переоденется к ужину в одежду нормального размера; однако его беззаботное «как скажешь» заставило меня осознать скорее границы моего авторитета, нежели его силу. Когда мы, возвращаясь к машине, опять проходили мимо ресторана «Вилки-Ложки», за столиком у окна в одиночестве сидела дородная женщина, а перед ней стояло мороженое с орехами и карамелью; порция была по-американски щедрой, того размера, который у европейцев вызывает одновременно зависть и осуждение.
– Каждый раз, когда я вижу толстых людей, они едят, – высказала я свои мысли вслух, когда мы отошли от женщины на достаточное расстояние. – И не надо рассказывать всю эту чушь про железы, гены и медленный метаболизм. Дело в еде. Они толстые, потому что едят неправильную еду, едят ее слишком много и едят все время.
Как обычно, никакой реакции в ответ – ни «точно», ни даже «угу». Наконец, после того как мы прошли целый квартал:
– Знаешь, ты бываешь резковата.
Я была так поражена, что остановилась.
– Кто бы говорил!
– Да. Я такой. Интересно, откуда это у меня.
Потом, когда мы ехали домой, каждый раз, когда я решала сказать что-нибудь – про бесцеремонных водителей на спортивных внедорожниках (которые я предпочитала шутливо называть «номер на одного») или про слишком кричащую рождественскую иллюминацию в Найаке, – я понимала, что это будет звучать как нудеж, и проглатывала свои реплики. Похоже, я была из тех людей, которые, следуя закону, гласящему: «Если не можешь сказать ничего приятного…», предпочитают не говорить ничего. Наше ничем не разбавленное молчание в машине было предвкушением долгих периодов мертвого эфира, которые будут случаться в Клэвераке.