Ник. Конечно.

Сокр. Помни же, что в этом мы согласились. Теперь рассмотрим: чего надобно бояться, и на что отваживаться? может быть, в этом отношении ты думаешь одно, а мы – другое. Итак, выслушай наше мнение, и потом, если не примешь его, предложи свое. Мы думаем, что вещь, которой надобно бояться, внушает страх, а та, на которую до́лжно отваживаться, не внушает страха. Но что внушает страх, то угрожает не прошедшим и не настоящим, а будущим злом; потому что страх есть чаяние будущего зла. Не так ли и тебе кажется, Лахес?

Лах. Без сомнения, Сократ.

Сокр. Вот же наше мнение, Никиас: то, чего должно бояться, по-нашему, есть будущее зло; напротив, то, на что надобно отваживаться, мы понимаем как будущее не-зло, или добро. А ты так, или иначе думаешь?

Ник. Так.

Сокр. И знание это называешь мужеством?

Ник. Непременно.

Сокр. Рассмотрим еще третье обстоятельство[313]: согласимся ли и в нем?

Ник. В чем же состоит оно?

Сокр. А вот скажу. Мне и Лахесу кажется, что знание чего бы то ни было не есть иное знание прошедшего, как что произошло, иное знание настоящего, как что происходит, иное знание будущего, как что лучше могло бы быть произведено, или произойти, хотя еще не произошло, – но это самое. Например, по отношению к здоровью, во все времена нет другой врачебной науки, кроме одной, которая наблюдает и настоящее и прошедшее и будущее, как, что будет. То же делает и земледелие по отношению к произведениям земли. Что же касается до войны, то сами можете свидетельствовать, что воеводство превосходно заботится и о прочем, и о будущем: оно знает, что надобно руководствоваться не гаданием[314], а управлять; ибо ему самому лучше известно всё, относящееся к войне, – и настоящее и будущее. Да и закон повелевает – не гадателю начальствовать над воеводою, а воеводе над гадателем. Скажем ли это, Лахес?