Лах. Разумеется; кому же иному?

Ник. Гораздо свойственнее тому, друг мой, кого я разумею. Гадателю-то должны быть известны только признаки будущего, например, кому угрожает или смерть, или болезнь, или лишение денег, или победа, или поражение, как на войне, так и во всякой другой борьбе: а кто потерпит или не потерпит что-нибудь лучше этого, о том гадатель ли может судить, или другой, подобный ему?

Лах. Ну, так я не знаю, Сократ, что у него на мысли. Сколько видно, он не признает мужественным ни гадателя, ни врача, ни кого иного. Что ж? разве приписывает это свойство какому богу? Никиас, мне кажется, не хочет искренно сознаться, что он ничего не говорит, а только вертится туда и сюда, стараясь скрыть свое недоумение. Да так-то вертеться могли бы и мы, когда бы не захотели показать, что противоречим сами себе. Пусть бы нам пришлось говорить в суде, – можно б еще позволить себе такие речи; но теперь, в домашней беседе, зачем по-пустому огораживать себя словами ничего не значащими?

Сокр. И я также, Лахес, ничего тут не вижу; однако ж, посмотрим, не думает ли Никиас что-нибудь сказать, а не то что просто говорит, лишь бы говорить. Испытаем же его яснее, что он мыслит, и когда скажет нечто, согласимся, а не скажет, наставим.

Лах. Испытывай ты, Сократ, если хочешь; а я уже, кажется, довольно испытывал.

Сокр. Ничто не мешает; потому что испытание будет общее с моей и твоей стороны.

Лах. Конечно.

Сокр. Скажи-ка мне, или лучше нам, Никиас, – ибо мы оба, я и Лахес, обращаемся к тебе: ты называешь мужество знанием того, чего должно бояться и на что отваживаться?

Ник. Да.

Сокр. Однако это знание принадлежит, без сомнения, не всякому, если даже и врач, и гадатель, не получив его, не будут обладать им и не могут быть названы мужественными[308]. Так ли говорил ты?