Сокр. Конечно правильно; однако ж, как скоро я соглашусь, что Фидиас был мастер хороший, – он потом скажет: так того прекрасного, о котором ты говоришь, Фидиас, думаешь, не знал? – Как это? спрошу я. – Так, скажет он, что глаза Афины сделаны им не из золота, да и всё лицо, руки и ноги, – хотя золотые-то должны бы казаться прекраснейшими, – а из слоновой кости. Видно, он ошибся в этом, не зная, что золото всё, к чему прирождается, делает прекрасным. – На эти слова его что будем отвечать, Иппиас?

Ипп. Тут нет ничего трудного. Мы скажем: Фидиас правильно поступил; потому что слоновая кость, думаю, тоже прекрасна.

Сокр. Для чего же он, скажет, и глазных зрачков не сделал из слоновой кости, а сделал каменные, подобравши камень, сколько можно более сходный со слоновою костью? Или и прекрасный камень есть прекрасное? – Согласимся, Иппиас?

Ипп. Конечно согласимся (прибавив только), если он употребляется, где прилично.

Сокр. А когда неприлично, – дурен? – Согласиться или нет?

Ипп. Согласись, когда – неприлично.

Сокр. Так что же? мудрец ты, скажет он: слоновая кость и золото, если употребляются прилично, бывают, очевидно, прекрасны, а когда неприлично, – дурны? – Отвергнем ли это, или согласимся, что он говорит правильно?

Ипп. На это-то согласимся; ибо что каждой вещи прилично, то каждую делает прекрасною.

Сокр. А когда у кого прекрасный горшок, о котором мы недавно говорили, стоит на огне, полный прекрасной похлебки, – прилично быть в нем, спросит, золотому, или смоковничному уполовнику?

Ипп. Иракл! о каком человеке говоришь ты, Сократ! Не хочешь ли сказать мне, кто он?