Сокр. Отнюдь не позволяет.

Ипп. Поэтому несправедливо-то бьющий тебя будет наказан.

Сокр. Мне не кажется, Иппиас; нет, если только я дам этот ответ, – он, мне кажется, прибьет меня справедливо.

Ипп. Да и мне тоже кажется, Сократ, если ты сам так думаешь.

Сокр. Что же? не сказать ли тебе, отчего я думаю, что, дав такой ответ, буду побит справедливо? Хочешь ли и ты побить меня без суда, или примешь объяснение?

Ипп. Это было бы ужасно, Сократ, если бы я не принял; но что же ты скажешь?

Сокр. Скажу тебе таким же образом, каким доселе говорил, подражая ему, чтобы его слов резких и злобных, обращаемых ко мне, не относить к тебе. Ведь он, хорошо знай, будет говорить так: скажи мне, Сократ, думаешь ли, что ты несправедливо принял побои, когда пропел такой длинный дифирамб столь немузыкально, и отступил так далеко от вопроса? – Как же это? спрошу я. – Как? скажет он; разве ты не можешь помнить, что я спрашивал тебя о само́м прекрасном, которое всему, чему бывает прирождено, сообщает красоту, – и камню, и дереву, и человеку, и богу, и всякому делу, и всякой науке? Ведь об этом-то прекрасном я спрашивал тебя, человек, что такое оно, – и ничего не могу сделать с тобою своим криком, как будто возле меня сидит камень, и притом мельничный, – без ушей и без мозга. – Тут, если бы я от страха после этого сказал следующее, – не рассердишься ты, Иппиас? – если бы то есть я сказал: однако ж это самое называет прекрасным Иппиас, когда я так же спрашивал его, как ты меня, о прекрасном для всех и всегда; то что скажешь: не рассердишься ты?

Ипп. Но мне хорошо ведь известно, Сократ, что прекрасное для всех есть и покажется то, что я назвал.

Сокр. Есть; да будет ли также? спросит он. Ведь прекрасное-то, вероятно, всегда прекрасно.

Ипп. Конечно.