Сокр. Пускай. Потом он скажет: что, прекрасная лира – не прекрасное ли? – Согласимся, Иппиас?

Ипп. Да.

Сокр. А после того, судя по его приемам, – я это, можно сказать, хорошо знаю, – он спросит: добрейший ты человек! что же? не прекрасное ли, стало быть, прекрасный горшок?

Ипп. Фи, Сократ! да кто же этот человек? как необразован он, когда осмеливается в важном деле произносить такие низкие названия!

Сокр. Таков он и есть, Иппиас: это человек не вытянутый, а черный, ни о чем более не заботится, как об истине; однако ж надо отвечать ему. И вот я сам наперед объявлю свое мнение. Если горшок был сделан хорошим горшечником, гладок, кругл и прекрасно обожжен – (иные из прекрасных горшков бывают с ушками, и из них вмещающие шесть кружек – превосходны) – если он спрашивает о таком горшке, то его надобно признать прекрасным; ибо как нам допустить, что прекрасное не прекрасно?

Ипп. Никак нельзя, Сократ.

Сокр. Так и прекрасный горшок, скажет, есть прекрасное? – Отвечай.

Ипп. Я думаю, будет так, Сократ. Прекрасное есть и этот прекрасно отделанный сосуд: но всё это, в сравнении с прекрасным в коне, в девице и во всём другом прекрасном, не стоит рассуждения.

Сокр. Хорошо, понимаю, Иппиас; предлагающему такой вопрос надобно сказать вопреки следующее: ты не знаешь, человек, хорошего мнения Ираклитова[436], что самая прекрасная обезьяна, содержась в роде людей, будет безобразна, и самый прекрасный горшок, содержась в роде девиц, будет безобразен, как говорит мудрый Иппиас. Не так ли, Иппиас?

Ипп. Без сомнения, Сократ; ты правильно отвечал.