Деревня тетки тоже подверглась нападению. Я понял это, когда вошел в нее. На земле еще остались следы бегства; в воздухе еще веяло страхом. Но люди остались в своих домах или бежали, но вернулись назад, словно живые бумеранги, потому что им некуда было деться. Тетка была дома. Я бросился в ее объятия. Она поняла. Я тоже понял: мой дядя мертв, обе мои двоюродные сестры тоже мертвы. Через три дня мы вернулись в дом моих родителей. Их тела исчезли. Остались только бурые пятна крови на песке. Мы так и не узнали, где они похоронены (и кем?) и были ли похоронены вообще: в нашей местности ходили слухи о людях, занимавшихся черной магией и собиравших трупы для своего промысла, мрачного, но прибыльного, – еще бы, земля Заира была покрыта трупами, как ковром.

Так моя тетка стала семьей для меня, а я для нее. Мы с ней вместе бежали из страны, чтобы добраться до Европы. Но бегство – это неумирающая иллюзия: такие люди, как я, никогда не покидают свою страну. Во всяком случае, она нас не покидает. Я так и не вылез из недостроенного колодца. Все это время он становился во мне все глубже. Я все еще там. Я пишу тебе оттуда. И там все еще раздаются крики. Но я больше не затыкаю уши. Долгое время я писал, чтобы не слышать. Теперь я знаю, что пишу или должен писать для того, чтобы слышать. Просто у меня не хватало мужества себе в этом признаться. А «Лабиринт бесчеловечности» дал мне это мужество.