Знаю, ты со мной не согласишься: для тебя наша культурная двойственность всегда была истинным жизненным пространством, прибежищем, которое мы должны были обживать как можно старательнее, раз уж мы взвалили на себя это непосильное бремя; мы, бастарды цивилизации, бастарды из бастардов, родившиеся от насилия, которое совершила над нашей родной историей чужая, враждебная история. Только вот боюсь, то, что ты называешь двойственностью, – лишь маскировка саморазрушения. Знаю: ты сочтешь, что я изменился, ведь я всегда говорил, что величие писателя не зависит от места, где он пишет, и, если писателю есть что сказать, он может высказываться где угодно. Я и сейчас так думаю. Но теперь мне кажется, что писатель не везде находит, что именно ему нужно сказать. Писать можно всюду. Но не везде можно осознать, о чем ты действительно должен написать. Я понял это, когда читал книгу Элимана.

Где бы ты ни был, Файе, надеюсь, ты нашел то, чего не искал. Уверен, это будет прекрасно. Не забудь прислать мне рукопись. Скоро ты получишь мой новый адрес. Шлю тебе привет из своего колодца, друг, и приветствую своего спасителя, который, возможно, станет и твоим: да здравствует Элиман, да здравствует его чертова книга!

Мусимбва

К тому времени, когда я дочитал письмо, мой кофе остыл. Я как наяву видел Мусимбву, который в одиночестве сидит в недостроенном колодце. И дал себе слово написать ему, когда все закончится. Не для того, чтобы поспорить с ним, а просто чтобы сказать, что его решение – глупое, безумное, радикальное и мужественное. Этим письмом Мусимбва бросил мне вызов. Вот каким я был, говорил он, и вот что сделала со мной эта книга. Теперь твоя очередь: покажи, на что ты способен. Я сел в машину и поехал дальше.